Голоса любви на путях войны - Наталья Александровна Веселова

Видишь, я нахожусь в той же части, но уже в другом месте: фронт так быстро продвигается вперед. Вообще, поступают радостные вести об успехах нашей доблестной армии на всех фронтах. Эти вести укрепляют нашу веру в победу над фашистским сбродом и желание внести и свою лепту в дело победы.

Обо мне, Рушенька, не беспокойся: я обеспечен всем необходимым.

Моя ненаглядная, горячо целую тебя и прижимаю к своему сердцу. Будь спокойна и жди следующего письма от меня.

Любящий тебя всегда муж твой Димитрий.

P.S.

Я получил письмо от твоего отца. Ему очень нелегко сейчас в Москве с вечной заботой о еде, в холодной неуютной квартире. Табаком он запасся. Он писал мне и о тебе. Но я и сам все знаю о твоей жизни. Хоть ты ему и не велела писать что-либо.

Милый, добрый мой ангел, самоотверженное сердце! Надеюсь, что ты уже получила те 500 руб., которые я выслал в декабре, на днях постараюсь выслать еще 300, и высылать их ежемесячно. Дима».

Наверное, я тоже еще остаюсь в чем-то одурманенной «обратной» пропагандой, потому что, читая эти слова, как-то внутренне съеживаюсь при виде странных, вовсе для дедушки моего не характерных метафор и эпитетов – среди слов любви: эти немецкие разбойники, которые драпают от нашей доблестной армии, мародерствующий фашистский сброд… Газетная лексика того времени, и дедушка не мог не понимать, как она неподходяще смотрится в письмах к жене. Может быть, он специально писал так в расчете на цензуру? Или действительно этими словами думал? Но в письмах ему легко ведь было подобрать другие выражения – менее заезженные, более емкие? Не понимаю…

И наконец-то происходит то, что рано или поздно должно было произойти: Димитрий все-таки получает почти полностью исчерпывающие известия о бедственном положении своей семьи.

«25.1.43 г., Моздок.

Моя дорогая! Я получил известие, которое заставило меня жестоко тревожиться за твою судьбу и за судьбу нашей дочки. Более того, я просто опасаюсь за жизнь и здоровье маленькой Оли! Ты никогда не писала мне об условиях соей жизни. Мой бесконечно любимый и самоотверженный друг. Я не строил себе относительно этого никаких иллюзий, но, все же, не думал, что все обстоит так плохо. Скажу тебе правду: я получил письмо от твоего отца, в которое он вложил письмо твоей матери к нему. Не сердись на него: лучше, если я буду знать все, как есть. Но, все же, знать, что моему ребенку подчас нечего дать есть, слышать об этом для меня невыносимо больно. Невыносимо больно подумать и о том, какие страдания выпали и на твою долю! Эти путешествия за пять километров в лес, чтобы принести ничтожную вязанку хвороста! И ты одна, одна, моя дорогая Рушенька! И эта жизнь в грязной холодной избе с маленьким ангелом, нашей дочерью.

Любимая, я хочу надеяться, что ты получила те 500 руб., которые я выслал тебе телеграфом, вышлю тебе на днях еще 300 руб., как только получу деньги. Вышлю и в следующем месяце рублей 300-400. Эти деньги должны несколько поддержать тебя, хотя я и знаю ваши цены.

Прошу тебя, родная, не падай духом, не унывай, все изменится к лучшему. Помни о горячей любви моей – ты мне дороже жизни. Для дочурки, я знаю, ты сделаешь все, что в твоих силах.

Я получил письма от мамы и Муры. К Муре приезжал на побывку ее муж. Была ли она так счастлива, как был бы счастлив я, если бы встретился с тобой? Из писем этого не видно: пишет, что однообразие ее жизни нарушил приезд ее мужа, – и только. Боюсь, что любовь не раскрыла перед ней границ мира. Ее мир включает по-прежнему только собственную семью, мне так думается, т.е. мать и братьев, и не более. Хотел бы я для нее больше счастья! Но все-таки жизнь ее устроилась. За нее и мать свою я спокоен: в моих заботах они больше не нуждаются. Ты, моя Рушенька, и моя дочка – вот моя семья, чье благополучие мне так дорого. Твоему отцу написал, чтобы добивался разрешения для вас вернуться, вырваться из этой проклятой дыры Кинели.

Много раз целую тебя, моя женушка (…). Помни, что моя любовь всегда с тобою!

Горячо любящий твой муж Дима».

Сделать он не может ровно ничего. И помощи просить не у кого: война разбросала всех в разные концы. Он наблюдает других детей, невольно сравнивает их со своей дочкой, которую видел только грудной – а теперь ей скоро исполнится (если исполнится!!!) два годика… Сталкивает судьба с детьми хозяев квартиры, где его поселили: Лилей, Юрой, Борей, их матерью и бабушкой… И опять моя тревожная мысль о них: все ли они пережили войну? Были ли счастливы потом?

Там же, в Моздоке Димитрий получит письмо и от своей мамы, Ольги Павловны:

«31 января 1943 г.

Куйбышев

Дорогой мой Димочка!

Мы совсем не получаем от тебя писем. Получили только 2 открытки от 3 и 30 ноября, и телеграмму, которая дошла до нас в шесть дней. Мы тебе пишем, можно сказать, напрасно, так как наши письма возвращаются обратно.

Мы здоровы, существуем понемногу при помощи всевозможных манипуляций. Меняем водку на молоко, мясо и масло, денег не хватает и на мыло. Мура – «стахановка» и весь прошлый месяц получала стахановские обеды, т.е. немного подкармливалась. Я же работаю – шью платья – за мыло и вообще за продукты. Мы продолжаем стремиться в Москву, и возможно, что скоро и уедем. Только все-таки лучше подождать до весны, так как у нас нет ничего теплого на ноги, носим по очереди одни боты на двоих. Но мне не везет, так как, возможно, я и не получу пропуск, и придется ехать «на авось», как я приехала в Куйбышев. Здесь это обходится проще: плати штраф 150 рублей – и дело с концом.

Недавно приезжал к нам на побывку Мурин муж. Немного странно и непривычно звучит – «муж», но это факт. Он очень симпатичный и скромный человек, очень ея любит. (Ольга Павловна во всех письмах, хотя и применяет послереформенную, 1918 г., орфографию, почему-то именно в отношении личных местоимений женского рода ее игнорирует, эти «ея» и «оне» мелькают во всех письмах – Н.В.). Они подходят друг другу. Лет ему порядочно – 38 (на минуточку, ее дочери Марии – 34, и мать,