Голоса любви на путях войны - Наталья Александровна Веселова

Моя радость женушка! Приближается день рождения нашей дочки, которой 26 мая 2 года. Пусть она будет счастлива и здорова, растет большой и умной. Тебя поздравляю с днем ее рождения, целую горячо, моя милая. Ты здорова ли? Ведь я очень давно не получал твоих писем. Последнее, которое получил, было от 20 или 22 февраля. Оно было таким тревожным, почти отчаянным. Ты писала, что кашляешь, дочка тоже. Я так и не знаю, как дожили вы до теплых дней. Надеюсь и верю, что ты поправилась, надеюсь на лучшее для тебя и Оли. Не было и не будет никогда сердца более любящего и более нежного, чем твое, милый ангел мой Руша!

Мне иногда становится досадно, почему я не получаю твоих писем, хотя я знаю, как много ты мне пишешь. Длиннейшие послания твоего отца настигают меня всюду, где бы я ни был. Я получил их два перед выездом из Краснодара, кроме того, получил письма от Миши Петрова, Алеши Конова, Муры. Меня бесит такое роковое стечение обстоятельств: я всегда разочарован, когда вместо твоего почерка вижу другой. Их вышлют, конечно, твои письма, но когда это будет! Я так и не знаю, получила ли ты 500 рублей из Грозного и 600 из Краснодара… (Задним числом становится понятно, куда дедушку перевели из Минвод, – в станицу Ивановскую неподалеку от Краснодара; а теперь он, похоже, на Кубани, как станет ясно из дальнейших писем – Н.В.) На днях, видимо, получу получку и вышлю тебе рублей 600-700. Сегодня заполнил аттестат на твое имя на 500 руб., срок действия начнется с 1 июня.

Мой дорогой друг, по всей вероятности, ты еще в Кинели, хоть дай тебе Боже из нее выбраться. Алеша писал, что хлопочет о тебе, но когда все это разрешится…

(Строка вымарана цензором – Н.В.) послал мальчишку по адресу своих теток, чтобы узнать, живы ли они. Мой посланец вернулся и сказал, что дом их разрушен, что неудивительно, так как он находился недалеко от вокзала.

Милуша, до свидания, дорогая! (…). Ты ведь не забыла меня, родная? Я люблю тебя по-прежнему.

Твой навсегда муж Дима».

«12 мая 43 г.

Моя дорогая, ненаглядная и любимая Руша!

Очень давно не получал от тебя писем, моя любовь. Да и ты от меня, наверное, тоже. Представляю, как ты волнуешься. Я кочевал почти месяц с места на место, поэтому мало писал. Как же ты живешь? Повторю, что получил последним твое февральское письмо, не знаю, как ты жила в марте, апреле… Приближается вторая годовщина, как мы с тобой впервые расстались. Помню твои предчувствия, которые так оправдались. Мог ли я знать, что эта разлука будет такой долгой? Я знаю, что твое сердце билось только для меня, я знаю и помню твою чистую и горячую любовь ко мне. И она была обоюдной, потому что это была наша первая любовь. Я знаю, что люблю тебя так же, как раньше. Я давно не слышал слов твоей любви, а так хотел бы их слышать. Но, может быть, время или горе унесли их? Ты ведь помнишь обо мне, моя Руша, ничто не изменилось в твоем сердце? Повторяю, что очень боюсь за тебя и за нашу Олю, но надеюсь, что вы обе здоровы. Я здоров тоже, у меня пока все благополучно. Я выслал тебе аттестат на 500 руб., а также денежный перевод на 800. Постараюсь выслать что-нибудь и в июне.

Моя голубка и любовь Руша!

Будь здорова и пиши мне. Целую тебя горячо, крепко прижимаю к сердцу. Поцелуй за папу его дочурку, день рожденья которой приближается. Поздравляю и тебя с ним еще раз. Пиши же. Любимая!

Муж твой Дима».

«16 июня 43 г.

Милая женушка моя Руша!

Где же ты, моя любимая? Откликнись, моя голубка! Живы ли вы с маленькой дочкой моей? Уже очень давно, родная моя, не имею от тебя дорогих твоих писем. Пишу все время в Кинель, хоть и надеюсь, что ты выбралась оттуда. Я дважды посылал тебе деньги, 600 и 800 руб., а также аттестат на имя райвоенкомата. Вообще же не знаю, получила ли ты хоть что-нибудь из того, что я тебе посылал. Но, моя родная, я знаю, что ты помнишь и любишь меня по-прежнему.

Милушенька, я жив и здоров, и пока все у меня благополучно. Я писал тебе, что покинул Кавказ и Кубань и теперь нахожусь (вымарано цензором – Н.В.).

Женушка, моя Рушенька, отзовись.

Целую тебя (…).

Всегда твой любящий муж Дима».

Без писем Димитрий и вовсе впал в полное отчаянье от неизвестности, и 6 июня 1943 года написал тестю в Москву – послание каким-то чудом дошло:

«Уважаемый Сергей Степанович!

Как живет моя дорогая жена, ничего об этом не знаю! Да жива ли она и Оля?! Их положение в феврале было исключительно бедственным, и с тех пор писем от них я не имею. Я высылал ей деньги и аттестат в Кинель. Но там ли она? Очень тревожусь о ней и жду от Вас известий о ее судьбе. Если Вы в Москве, Вы, конечно, ответите мне!».

(Раз отец Тамары в письмах периодически упоминается, то пора сказать в скобках несколько благодарных слов и о нем – и ему. Сергей Степанович Коршунов, начавший Первую Мировую поручиком Царской армии, вырвался с нее и последовавшей Гражданской с ревматизмом (впоследствии излеченным), открывшимся процессом в легких (тоже успешно закрытым медициной) – и парадоксальным решением в голове: вступить в РСДРП(б). Задуманное он скоро выполнил – и, будучи человеком порядочным, принялся честно служить партии, быстро переименовавшейся, облизнувшейся и – раскрывшей всеядную клыкастую пасть… Наблюдая сии метаморфозы, Сергей крепко задумался – и думал лет восемнадцать, как раз до тридцать седьмого года, когда победивший в отдельно взятой стране социализм открыто явил людоедская сущность. В России победил социализм, а в Сергее – честность и большевистская принципиальность: его заявление, поданное в партийную ячейку по месту работы, гласило нечто абсолютно невероятное: «Прошу исключить меня из членов ВКП(б) в связи с несогласием с ее генеральной линией». При этом нелишне упомянуть, что указанная ячейка находилась непосредственно в отделении милиции, начальником которого Сергей в то время и служил… Я горжусь поручиком с фотографии 1914 года, на ней еще не знающим, какие пятнадцать слов ему придется в жизни написать.