Голоса любви на путях войны - Наталья Александровна Веселова

Забери же меня отсюда скорей, мой родной!

Твоя любящая тебя горячо жена Тамара».

«3 августа 1943 г.

Кинель-Черкассы

Дорогой мой муж!

Сегодня получила твое письмо от 19 июля. Мне, конечно, очень приятно, что ты хорошо выглядишь и доволен своей судьбой. Но мне досадно и в то же время смешно, как ты можешь все время спрашивать меня, поеду ли я, когда ты очень хорошо знаешь, в каком положении я нахожусь. Мне кажется, что каждый человек, дорожащий своей семьей, не стал бы раздумывать и долго раскачиваться, а принял бы немедленно все меры, если есть возможность, чтобы спасти свою семью. Меня очень удивляет то обстоятельство, что ты не получаешь от меня писем. Я же пишу их часто! От Конова я получила письмо, он пишет, что пока не может ничего для меня сделать. Единственная надежда – это на тебя, а ты мне пишешь последнее время очень редко, хотя ты много работаешь и не замечаешь, как летит время. Ты все-таки подумай обо мне и о ребенке. Ты должен знать меня, что я никогда ни к кому не обращусь за помощью, но сейчас меня заставляет это делать лишь отчаянное положение.

Если хочешь еще когда-нибудь увидеть нас с дочкой, то немедленно принимай меры.

Жду от тебя результата. Будь здоров и счастлив.

Крепко целую тебя.

Твоя Тамара».

Разговор слепого с глухим – или наоборот… И каким другим он мог быть, если письма либо катастрофически запаздывали, либо не приходили вовсе?

«13 августа 1943 г.

Поздравляю тебя, родная, с днем твоего рождения. Мои пожелания тебе всего наилучшего и счастья в жизни идут из моего сердца, по-прежнему любящего тебя так сильно и глубоко. Моя любовь, несравненная и дорогая голубка! Ведь ты знаешь, что я люблю тебя, одну тебя люблю всей душой? Я так давно не получал твоих писем, не слышал твоих слов. Где ты и что с тобою? Помнишь ли обо мне, любимая, как раньше? Вероятно, ты все еще в Кинели. Получила ли ты мои письма, в которых я писал тебе, что возьму тебя к себе? Жди, дорогая, известий об этом от меня: я все устрою.

Что моя дочурка Оля? Как ее здоровье, как она выросла и похорошела? Надеюсь я, что лето пошло вам обеим на пользу. Сообщаю пока свой временный адрес, скоро, наверное, будет постоянный. Я, милуша, жив и здоров, пока все благополучно.

Горячо целую тебя, моя женушка, моя любимая, моя Руша. Я люблю тебя. Слышишь? Поцелуй за меня дочурку.

Любящий всегда твой муж Дима».

Вот так он в те дни выглядел:

Как в конце концов удалось Тамаре решить вопрос с Москвой, я из переписки так полностью и не поняла – все-таки, многое не сохранилось. Но с сентября 1943 г. письма ее к мужу уже написаны только в Москве. В конце сентября она пишет:

«19 сентября 1943 г.

Москва

Мой милый, дорогой, любимый Димушенька!

Вчера пришел ко мне твой командир Никита Сергеевич Трошин, принес мне посылку от тебя. Благодарю тебя, родной – все, что ты прислал, очень дорого для меня. Я была рада узнать все о тебе, что ты здоров, хорошо себя чувствуешь и хорошо выглядишь. Димушенька мой, ты, конечно, представляешь, как велика моя радость, что я снова в Москве. Наконец-то судьба смилостивилась надо мной. Все, что мне пришлось пережить в Черкассах, в этой ужасной ссылке, столь неимоверно, так кошмарно и незабываемо, что иногда даже не верится, что я выбралась из этого ада. Но за все это мне всю мою жизнь нужно благодарить Алексея Андреевича (Конова? – Н. В.) и Савенкова. Они меня вытащили оттуда, им немало усилий пришлось приложить для этого. Алеша приписывает успех дела мне, потому что я действовала тоже энергично, как он считает. Я писала ему подробные письма о положении, в каком очутилась в Черкассах, они их с Трофимом Степановичем (Савенковым? – Н.В.) вместе читали и решили добиться моего возвращения, что и сделали. Я им обоим, конечно, очень благодарна.

Выехала я из Черкассов 3-го сентября. И ты знаешь, дорогой, отсюда начало мне везти. Ты знаешь, конечно, как трудно теперь сесть на поезд. Но мне на станции Толкай дали билеты на Челябинский поезд, на который никогда не бывает возможности сесть из-за перегрузки и из-за того, что он стоит там всего две минуты. Но нам помогли сесть двое военных. В Москве была утром 6 сентября. С пропиской дело затянулось до 17 сентября – уж такие порядки в Москве, а до 17-го жили без карточек. Олечка ехала к папе, но когда приехала и не нашла его, то была очень разочарована. Теперь уже приходится ее успокаивать обещаниями, что ты скоро приедешь. Уж теперь-то, родной, я обязательно сфотографируюсь и пришлю тебе свою карточку и Олечкину. Ты знаешь, Димушенька, по сравнению с москвичами я выгляжу лучше их: деревенский воздух, да и работа летом в колхозе на воздухе, и то, что не употребляла пудру и помаду, – все это пошло на пользу цвету моего лица. Губы теперь я ни за что не буду красить, как ни странно, накрашенные губы мне противны.

С 1 октября я пойду работать к Савенкову в ВЭИ (Всесоюзный Электротехнический Институт – Н. В.), но на завод. Была я и в Институте, виделась со всеми, все меня встречают очень хорошо. Сам Леша выглядит моложе и очень поправился. Выглядит, как будто и войны нет. ВЭИ сделал запрос в твою часть, чтобы вернуть тебя, это было два месяца тому назад, об этом мне говорил Конов.

В Москве очень хорошо. Димушенька, как радостно бывает, когда по радио передают важные сообщения о взятии нашими войсками городов. А как красиво бывает, когда Москва салютует войскам залпами из орудий: над Москвой в темном небе появляется множество разноцветных ракет. Как это красиво! Все хорошо, родной. Плохо лишь то, что мне приходится жить одной, без тебя. Так хотелось бы увидеться с тобой, любимый. В Черкассах мне меньше приходилось думать о тебе, потому что было столько забот и горя, приходилось больше думать о жизни нашей дочки, нашей маленькой Олечки. Но теперь, когда ее жизнь вне опасности, мое сердце и мои мысли целиком полны тобою, мой ненаглядный. Родной мой, ведь уже третий год мы в разлуке, это большой срок. Но ничто не изменилось