Голоса любви на путях войны - Наталья Александровна Веселова

Теперь я часто слышу со всех сторон, что в наше время – случись что – и русские воевать не пойдут: не за что. Это, дескать, возможно было тогда, в те годы, когда жили «богатыри – не вы», а нынешние, мол, «выбрали "Пепси"». Не верю этой клевете – хотя бы только из-за того, что любой народ – это единое мистические тело, наполняемое одной и той же родовой – кровной – энергией, и потомки не смогут поступить иначе просто потому, что это заложено у них в генах, а генотип целой нации за каких-то два-три поколения не ломается: была же в Афгане – 9-я рота[7], а в Чечне – 6-я[8]… Близкие потомки людей, живших и думавших так, что муж мог написать жене те слова, которые когда-то написал мой дедушка, а жена – ответить теми, которыми ответила моя бабушка, – не предадут Родину. (Знать бы тогда, весной 17-го, что пройдет всего пять лет, и слова мои так страшно оправдаются – и не оправдаются…)

Итак:

«Москва, воскресенье, 21 мая 44 г.

Мой любимый!

Получила твое письмо от 27 апреля. Наша дочурка крепко целует тебя и благодарит за поздравления и пожелания, которые ты прислал по случаю дня рождения нашей девочки. В день рождения я обязательно подарю ей что-нибудь от твоего имени. Только не могу придумать, что ей купить. Ты не ошибаешься, думая, что я часто делаю Олечке подарки от твоего имени – да почти все игрушки «присылаешь» ей ты. И она всем говорит, что ту или другую игрушку прислал ей папочка. Когда ты прислал мне 1000 рублей, я ей купила туфельки, очень хорошенькие, а потом еще и куклу – большую и хорошую. Она очень любит игрушки, я ей покупаю много – у нее есть всякие тележки, автомобильчики, мишки, плита, кастрюли и куклы – и это почти все твои подарки. Теперь она просит меня написать тебе, чтобы ты прислал ей коня. Ты знаешь, она у нас очень веселая, жизнерадостная девочка, я не знаю, в кого она такая резвая. Твоя мама говорит, что в Муру, что ты был серьезным ребенком и очень тихим, что Мура обижала тебя.

Димушенька, я видела твоего шофера Воробченко и говорила с ним, он мне многое рассказал о тебе. Он мне сказал, как тебе трудно пришлось, мой любимый, сказал, что ты стал очень худенький, как он выразился, «не справный», что у тебя очень много забот было и неприятностей. Родной мой, как бы я хотела тебя увидеть, хотя бы на одно мгновенье! Димуша, какая невыразимая тоска по тебе. Ведь так давно, так давно без тебя!

В последнем письме твоем я так поняла тебя, так почувствовала благородство твоего русского (подчеркнуто автором письма – Н.А.) сердца. Ты говоришь, что тебе нелегко было бы снять погоны в военное время. Ты прав, и я люблю тебя за это в тысячу раз больше. Когда придет нам время быть вместе, я не знаю. Но клянусь тебе, мой единственный друг: больше ни единой попытки вернуть тебя в Институт. Будь спокоен, родной, за меня: за три года у меня было много невзгод, теперь осталось меньше – переживу и тебя дождусь!

Димушенька мой, если бы только знал, как война, как на ладони, показала характеры людей. Как многих мы не знали, а я так вообще не знала ни жизни, ни людей. Взять всех людишек из нашего отдела. Между отдельными бригадами идет вражда, мы, оказывается, никого не знали, а теперь я знаю, что все такие трусы и без меры эгоисты. И это заставляет меня их только жалеть. Это очень жалкие люди.

Ты вернешься, но не в наш ВЭИ, а на какой-нибудь крупный завод. Это будет лучше. А ВЭИ ты правильно назвал лавочкой. Это и есть настоящая лавочка.

Любимый мой, я горячо и страстно горжусь тобой, твоей благородной и мужественной душой. Как хорошо я тебя знаю! А дочка – как она уже любит тебя, как ждет! Она очень удивляется, что это ее папочка «все сидит на войне и не едет к ней».

Обещаю тебе, мой ненаглядный, отбросить все мрачные мысли прочь, но только с тем условием, что ты будешь мне часто писать, а не раз в два месяца. Ну, хоть не длинные письма, а хотя бы немножко. Ладно?

Будь здоров и счастлив. Бог хранит тебя.

Крепко тебя целую, дорогой мой, прекрасный муж. (…)

Жду тебя. До свиданья, родной!

Любящая тебя, твоя на всю жизнь жена Руша».

Закончила этот кусок, и подумалось невольно: не поверят. Скажут – подрихтовала что-то Веселова («беллетристка» же, «аффторша» – вот и не изменила «профилю»), от себя «в тему» добавила, красивостей подпустила – так, чуть-чуть – а заиграло иными гранями… Ну, например, с чего это вдруг советские инженер с инженершей дружно подчеркивают в письмах слово «русский» – не иначе, ненавязчивая пропаганда… Ну, и штиль какой-то подозрительно высокий – явно без редактуры не обошлось… Вынуждена поместить здесь фотографии соответствующих страниц писем, и уж придется читателям поверить моему честному слову: я исправляла в письмах только орфографию – согласно прошедшим реформам, просто чтобы моему современнику было удобнее читать, и он не считал бы ошибками то, что в сороковых годах соответствовало официальным нормам правописания… Ну, и запятые кое-где проставила – не всегда ведь была у авторов возможность – да и желание! – вдумываться в пунктуационные хитрости: поважней заботы одолевали… А писали они то, что думали и чувствовали, и, мнится мне, не только они – многие.

Далее – по порядку:

«Москва

9 марта 1944 г.

Мой любимый, мой Димушенька!

Отвечаю сразу на твое письмо и открытку.

Я так и знала, что письмо института ничего не сможет сделать! Долго тебе не отвечала, думала, что-нибудь выяснится в отношении тебя… Но дело так дальше и не двигается. Все заняты только собой. Савенков занят квартирой, из которой его выселяют, и его редко можно застать на работе, да и едва ли этот человек может чего-нибудь добиться.

(Однако еще полгода назад он вытащил Тамару из эвакуации; не может вытащить ее мужа из армии – и вот уже «этот человек» – Н.В.)

А Буткевич ушел работать в МЭИ. В общем, я совсем