Голоса любви на путях войны - Наталья Александровна Веселова

(Вот гады, еще одно их преступление: заставили мою бабушку страдать – свидетелем бы ее на Нюренбергский процесс. – Н.В.)

Димушенька, дочка твоя так много говорит о своем папе, я уже сейчас знаю, что тебя она будет любить больше. Она тебя очень ждет. Она стала большая, и как только пойдем гулять с ней, немножко походит и просится на ручки, и, конечно, я не хочу брать ее. А она мне на это: «Скоро приедет папочка и будет меня на ручках носить». Маленькая дочурочка, она уже думает о том, как заберется к своему папочке на колени и обнимет его. Она говорит мне, что у нее самый хороший папа. Я с ней, конечно, всегда соглашаюсь.

Родной мой, меня расстраивает то обстоятельство, что ты подцепил малярию, ведь это очень скверная штука. Я видела, как она треплет. (Эта «штука» после войны плавно перейдет в полноценную астму, которую лечить тогда особенно не умели, и доставит дедушке много, мягко говоря, неприятных минут, когда он будет стоя, опершись на стол, мучительно задыхаться, имея из лекарств только убийственный преднизолон. – Н.В.) Но если на фронте не вылечишься, то я тебя обязательно вылечу, я знаю много домашних средств ее лечения. Знаешь ли, из ВЭИ в твою часть посылали неоднократно запросы, чтобы тебя вернули. Уже очень многие из ВЭИ вернулись, о ком были посланы запросы. Но таких, как ты, не отпускают: ты очень нужен там.

Ну так, любимый, люби и помни, свою женушку, как ты меня называешь. Так хочется скорей услышать твой голос, увидеть мои любимые голубые глаза. (…). Ты мой единственный навсегда.

До свидания, любимый. Жду тебя. Целую горячо и нежно.

Твоя навеки Руша.

Пусть Бог тебя хранит!».

Димитрий просил офицера, вызываемого в Москву, занести жене продуктовые посылки еще не один раз. Положение дел совершенно переменилось, хотя письма в оба конца по-прежнему доходили далеко не все. С обеих сторон в них – живая тревога, признания, но чувства горя и обреченности уже нет, изменилась самая тональность переписки… Теперь, когда непосредственная угроза миновала, отступило отчаянье, ощущение всеобъемлющего личного горя утратило остроту – именно теперь на первый план вышли чувства высокие, те, которые раньше были приглушены обычным человеческим страданием и страхом.

«31 декабря 43 г.

Милая и дорогая, любимая моя Рушенька!

Поздравляю тебя, дорогой мой ангел, с Новым годом. От души, всем сердцем желаю тебе счастья, здоровья и всякого благополучия! Поздравляю и мою дочку Олю, желаю ей расти большой, счастливой и умненькой девочкой и слушаться свою маму. Пусть она будет здорова, пусть детство ее будет радостным! Скажи ей, что папочка ее поздравляет и целует. Мне жаль и я боюсь, что ты будешь этим огорчена, что мое письмо придет слишком поздно. Я пытался послать тебе телеграмму с поздравлением из Харькова, но телеграмму не приняли. Но все равно ты со мной. Будет ли у тебя елка для Олечки? Обязательно должна быть, Рушенька.

Я пока там же, где был, но это уже последние 2-3 дня, уезжаю за Днепр, за которым я уже неоднократно был, а теперь перебираюсь окончательно.

Я сейчас перечитал прекрасные твои письма от 27-го октября и 4 ноября. Как чудесно, любимая, ты умеешь писать! Как приятно мне слышать все, что ты пишешь об Олечке. Ты пишешь, что моя детка высказала тебе предположение, что я люблю ее, потому что не знаю, что она баловница, и просила тебя не писать мне, что она тебя не слушается. Какая мысль у маленького ребенка! Что за чудо моя маленькая дочурка! Рушенька – одного я никак не дождусь – это ее и твоей фотографии. Пойми, дорогая, какое это имеет для меня значение. Ведь, кроме того, что у меня нет фотографий ни твоей с дочкой, ни родных, кроме фото моего отца, я и письма-то от тебя и от всех получаю очень редко, а моя «вторая жизнь» здесь, на фронте, все больше и больше поглощает меня.

Рушенька, я очень рад твоим знакомствам. Это очень хорошие знакомства – именно тем, что произошли в трудную минуту. Недаром говорят, что друзья познаются в беде! Я так рад за тебя, что ты имеешь возможность бывать в Большом театре. Балет «Лебединое озеро» оставил у меня впечатление неизгладимое! Мы смотрели с тобой этот балет. Здесь я познакомился с одним гражданским инженером и его женой. Они чудом уцелели от огня, который уничтожил этот прекрасный город. Уцелел и их патефон, и набор чудесных пластинок. Я бываю у них иногда вечерком и слушаю мои излюбленные пластинки, которые были у нас на Софийской. Все эти два месяца я провел здесь (и сейчас еще доживаю последние дни) в одной очень и очень пожилой семье, очень интеллигентной. Их домик тоже уцелел и красуется один среди развалин. Он стоит над обрывом. Две старые дамы и хозяин дома. Я им помогал тут дровами, водой и продуктами. Кажется, они были мной довольны. Видимо, это последний культурный пункт на моем пути – дальше особых удобств не встретится.

Руша, ты очень редко теперь бываешь на Софийской? Почему же, дорогая? Правда, писем от них я не получал, но догадываюсь по твоим письмам.

Милый друг, дорогая моя женушка! Прижимаю тебя к своему сердцу (…). Целую мою дочурку. Привет и поздравления твоим родителям.

Любящий тебя, всегда твой Дима».

«Ведь мы – русские…»

С конца 1943 г. жить Тамаре стало гораздо легче: получая от мужа теперь по 1000 рублей ежемесячно, она и сама вновь работала на прежнем месте, в прежней должности… Одного не доставало: сразу же начала хлопотать о переводе мужа в Москву:

«Москва, 13 января 1944 г.

Мой дорогой и любимый!

Вчера вечером получила твое письмо. Оно доставило мне бесконечную радость.

Знаешь, институт наш – в лице Леши и Трофима Семеновича – теперь вплотную занят попытками вызвать тебя сюда. Они уже подготовили и отправили письмо. Оно очень убедительное, и мотивируется тем, что Всесоюзный Электротехнический Институт просит вернуть тебя на работу, что много твоих работ внедрено в промышленность, что у тебя есть работы оборонного значения и что тебя считают талантливым инженером-конструктором. Только администрация сомневается, можно ли помимо Наркомата сделать что-либо в этом отношении. Параллельно с этим письмом о твоем возвращении сегодня же начинает хлопотать т. Буткевич, которого ты знаешь, – он руководит Центральным Конструкторским Бюро при Институте.