Голоса любви на путях войны - Наталья Александровна Веселова

колени». Так Олечка не поняла, что у всех есть свой отдельный папа, и решила, что и она может залезть к нему на колени. Когда ей объяснили, что это папа не ее, а Володин, она очень плакала. Вероятно, ей очень не хватает твоей ласки, хотя я ее очень люблю и ласкаю. Она удивительно ласковый ребенок.

Обо мне, мой родной, не беспокойся, зима не так страшна, ведь это уже вторая, я привыкла. Папа будет хлопотать о нашем въезде в Москву. Весной все равно уедем.

До свидания, мой голубоглазый любимый (…). Помни свою Рушу и люби ее, ведь ты у нее один родной и близкий. Пиши, не забывай.

Димушенька, что же так тревожно на сердце? Не знаешь ли? Скажи мне. Будь счастлив и здоров. Обнимаю и целую. Любящая тебя всем сердцем Р.».

«26 декабря 1942 г.

Кинель-Черкассы

Милый друг, дорогой Димушенька!

Сердце мое полно тревоги. Я не знаю, что с тобой. Вот уже почти месяц я не получаю от тебя писем. Я не знаю, что и думать… Я пишу тебе очень часто, вероятно, мои письма не доходят до тебя! Сердце мое полно тревоги, я не знаю, что с тобой. Ты, пожалуй, прав, написав мне в последнем письме: "Я боюсь, что к лишениям еще прибавятся и сомнения, которые разъедают душу и уничтожают веру. Но ты, дорогая, найдешь в себе силы пережить все это…". Сомнения разъедают душу – это так, но веру мою ничто не уничтожит. Эта-то вера и заставляет меня переживать все. И я, конечно, найду в себе силы выстоять. Я знаю, родной, что впереди меня ждет счастье с тобой, светлое счастье. Я верю в это, и только это дает мне силы.

Мы живем хорошо. Дочка стала еще лучше, выросла и окрепла. Как только я отняла ее от груди, она стала полней и спокойней. Она у нас кокетка – если бы ты только видел, как она кокетничает своими голубыми глазами! Мне так хотелось бы ее снять и послать тебе ее карточку, но нет фотографии. Я посылаю тебе прядку ее волосиков. Чтобы ты хоть знал, какие они у нее.

Я здорова, хотя и очень похудела по сравнению с прошлым годом. Но это от забот. Димушенька, ты знаешь, мне здесь пришлось поневоле отпустить косу, у меня ужасно длинные волосы, гораздо ниже поясницы, ты, кажется, хотел бы, чтобы у меня были длинные волосы?

Мама моя последнее время все болеет. Стала старая, много пришлось ей на старости лет видеть работы (Ей было примерно 53-54 года; прожила еще лет тридцать пять и умерла совершенно здоровая – Н.В.). Но сейчас я сама все делаю. В лес за дровами на санках езжу, ведь нужно, чтобы дочке было тепло. Тех дров, что купил папа, давно уже нет. Но ты знаешь, я очень люблю ездить в лес. Он находится в пяти километрах. Я всю дорогу одна, и никто мне не мешает думать о тебе. Я вспоминаю о былом, мечтаю о будущем, о нашей встрече. Мой единственный друг, скорей бы, скорей бы она пришла!

Родной мой, пиши мне чаще, ведь ты знаешь, какая у тебя беспокойная жена! Сейчас отсутствие твоих писем терзает мое сердце!

До свидания. Мой родной и любимый, жду тебя. Всем сердцем желаю тебе счастья и здоровья. Крепко обнимаю и целую. Любящая тебя твоя жена Тамара».

«…Откуда дровишки? – Из лесу, вестимо…». Ну, конечно. Только надо представить себе, как выглядела зимой 42-го моя двадцатипятилетняя бабушка. Росту в ней было полтора метра – чуть побольше, наверное, чем у «мужичка-с-ноготок» из только что процитированного стихотворения. Только вот кушала она гораздо хуже, чем он: русские крестьяне, с которыми имел возможность разговаривать Николай Алексеевич Некрасов (и которых, будучи хотя и чувствительным, но вполне типичным помещиком-крепостником, в шаловливой молодости отдавал в счет карточных долгов), питались сытно: свининой и дичью в мясоед, квашеными груздями и рыбой всех мастей в пост – а молока так вообще было залейся и картошки в погребе – завались. Тамара ела только эту самую картошку – сухую – и хлеб, когда перепадал. А крепким телосложением она и до войны не отличалась… У мальчика Власа дрова рубил отец: «В лесу раздавался топор дровосека». И эти дрова возила лошадь – ее требовалось только «под уздцы» вести. Бабушка хоть и употребила в письме глагол «ездила» – только само собой подразумевалось, что она не ехала на лошади, а, по сути, являлась ею: на себе волокла деревенские сани, туда – пустые (и мечтала о муже), – а обратно…

К тому моменту Тамара была уже неизлечимо больна, чудом выбравшись с того света. А случилось вот что. Какая-то местная сволочь (не зря же бабушка писала, что тамошние люди ей казались «зверями») продала Тамаре хлеб, испеченный из так называемой «протравленной» пшеницы (или ржи). Тогда было принято посадочные зерна обрабатывать синильной кислотой, чтобы до сева не погибли, – для хлебопечения они, понятно, были смертельно опасны. Вот эти-то зерна кто-то смолол, потом испек хлеб и продал его молодой «дуре-эвакуированной». Убийца знал, что делает, – не мог не знать! – но жажда наживы оказалась сильнее. А бабушка хлеб несла не себе, а в другую семью, отдавать «хлебный» долг – и не удержалась, вечно голодная, украдкой отломила корочку (скорей всего – горько совестясь!), проглотила… У тех, кому она принесла отравленный каравай, ночью умерла на печке столетняя бабка, отведавшая угощения, – а молодые, что-то заподозрив, так его и не поели. Зато Тамара стала умирать в мучениях – рассказывала полвека спустя, что у нее уж ногти посинели, а пена шла отовсюду – даже из ушей… «Отходила» ее знахарка, у которой их семья квартировала, – не думаю, что только травами. Скорей всего, привычно прибегла к помощи своих подручных темных дел мастеров – тех самых, что помогали ей творить что-то совсем уж невероятное: на исходе ночи, в большой тайне, выбрав особую фазу луны, знахарка вела какую-нибудь исстрадавшуюся эвакуированную в поле «на росу», там чертила круг, загоняла внутрь женщину, а сама бормотала особые заклинания, после чего прямо на влажной траве показывала, как на экране, мужчину, которого ждали с войны, – где он в этот момент находился и что делал… Брала плату, конечно, – и немалую, обязательно салом или солью, причем, вперед, потому что после увиденного некоторые уж точно платить