Песни джиннов - Роман Валерьевич Михайлов

мышление – это то, что происходит в предсонных состояниях, там свои причины и вдохновения, они часто растворяются, когда дергаешься и возвращаешься в чистое сознание. Темная филология – там же. Она как раз становится похожей на детектив. Ты бредешь на ощупь, без фонарика, распутывая на ходу появляющиеся связи. Распутывать получается лишь с закрытыми глазами, открываешь их – и все испаряется.

(Возможно, от тебя скрывают правду не корыстно, а потому, что берегут. Ну и еще не знают, что сказать. Все тебя успокаивают.)

Поутру читал критику «Синей птицы», интересно, как четко там рассуждается о необходимости ясных действий. Нет действий – нет театра, становится скучно. Действия – это преодоления и изменения. Говорящий сахар и орущий хлеб – это не действие. Если бы тогдашние критики зашли в театр чуть позже, они бы окосели от печали. Ничего не происходит, все тихо перемещаются и чего-то ждут.

Сегодня придумался образ ветвящихся за окном электрички проводов. От столба к столбу. Как пряжа, как время, как тиканье часов. Три девушки возвращаются на электричке домой, смотрят в окно, видят проносящуюся природу, обмотанную проводами.

30 июня

Вчера был на таком мероприятии. Темный зал с колоннами, человек сто, половина из которых совершала странные движения. Нас было трое, три судьи, вместе со мной именитые танцоры-хореографы. Нам нужно было отобрать сначала тридцать, затем двенадцать, затем троих. Меня почему-то позвали судить чужие танцы и перемещения. Гремела музыка, люди извивались, прыгали, а некоторые весьма изящно танцевали. Иногда подходили к микрофону и пели или издавали звуки, похожие на голоса чаек. Это было похоже на сон, казалось, что вот-вот открою глаза и увижу белый потолок или деревья за окном. Не было, кстати, никакой тревожности – благостная атмосфера какого-то телесного созидания. Не так просто было отделить серьезных танцоров от тех, кто просто пришел поваляться в лучах. Потом я их долго расспрашивал про жизнь, стремления и мечты. И благодарил за этот опыт. Некое благостное дионисийство с легкими сектантскими ощущениями.

В четырнадцать лет мне подарили книгу «Рождение трагедии из духа музыки». Это к слову о дионисийстве. Решил сейчас перечитать.

«Зачарованность есть предпосылка любого драматического искусства».

«Сияющие пятна, исцеляющие взор, измученный ужасами ночи».

«Музыка – это язык, который способен к бесконечному означиванию». (Это не оттуда.)

(И еще о природе речитатива.)

Гремучий текст. Он мне не намного понятнее, чем в четырнадцать лет.

Июль

2 июля

Снова видел во сне похороны бабушки и плакал. Там была женщина, она брала деньги за погребение и предлагала мне купить требник. Сказал, что требник уже есть.

Последние дни были как воронка. Показалось, что это состояние похоже на сентябрьское, только без дрожи и паники. Просто смысловая воронка, в которой почти все высказывания делают лишь хуже; можно таиться, но, когда вылезаешь наружу, что бы ты ни орал, это лишь усугубит ситуацию. Как будто по венам разливается неизвестный наркотик, он обездвиживает и объясняет, что, если резко дергаться, придется тяжело.

Лучше тихо лежать. Может, удастся переждать.

В этих состояниях тяжело вспоминать и смотреть сны о прошлом. Как будто прошлое заболело и прикосновения к нему стали болезненными.

Дни и ночи работаю над пьесой, и утра-вечера тоже, уже два месяца. Висит некая ответственность – не перед людьми театра, а перед самой жизнью. Будто тогда, сорок лет назад, тот самый зритель посмотрел мой беспомощный спектакль на ковре, снисходительно покивал и сказал, что еще будет шанс все исправить. Пройдет сорок лет, это будет «Сказка о царе Салтане» на большой сцене. Там и покажешь, что понимаешь. Тебя ведь впечатлила эта книга? Да. Чем? Там было бредовое состояние, трудно выделить впечатления.

Сквозь густой бред пробивается чистота и наивность – так устроены сказки. Весь этот бред оказывается декорацией или оболочкой чего-то крайне трогательного, легкого.

Как будто оно само не может себя показать, как и обнаженный человек: нужна одежда.

Иначе будет слишком стыдно – и тем, кто показывает, и тем, кто смотрит.

М. К. прислал советский сборник «Ритм, пространство и время» 1974 года. Там вообще…

А. пропал, никто не знает, где он. Хоть бы он был жив. Горящая душа, наивный и светлый, он сиял, перемещался, застывал, нашептывал, мы с ним сидели в бенгальском кафе, я ему без лишнего давления намекал, что дома его всегда ждут. В общем, пусть он окажется живым, хоть где. В тюрьме, в больнице в каком-нибудь отброшенном штате, в приюте, где-угодно.

О. Г. прислал записи пятидесяти четырех фрагментов оперы Римского-Корсакова. За неделю-две должен все понять и добавить в пьесу желаемые отрывки. Эти отрывки будут припрятаны внутри общего звучания.

Оперное пение слишком напористо, оно как психоделическая атака. Один раз, зимой, мы пошли на оперу. Полный зал, все торжественно. Началось представление. Что со мной случилось? Да, полились слезы, это был катарсис. Такой кондовый аристотелевский катарсис. Как у древних греков на склоне Акрополя. Ждешь вкрадчивости, тактичного введения в историю, а тут к тебе подбегают и сдирают кожу, заполняя всю слышимость то ли чудесным, то ли ужасным звучанием. Если бы все закончилось за пять минут, я бы выбежал из этого здания и макнул голову прямо в сугроб, признавая, что это был самый сильный спектакль, что видел в жизни. Но дальше все продолжилось. Еще четыре часа. И это было изнурительно так, что слезы почти лились, но не от умиления или восторга, а от невозможности там быть. Тебя привязали к стулу и принялись в лицо прекрасно орать. К такой культуре надо привыкнуть, а если не привык, это становится дикой пыткой.

Снова еду в поезде. Вдоль линий на сотни километров белый железный забор. Видимо, чтобы животные не выскочили на рельсы.

22 июля

Снова проснулся от собственного крика, снова видел кладбище. Мама лежала прямо на могиле, как на диване, будто спала, я подошел и начал ее будить. Там не было никакого страха, и этот крик, от которого проснулся, не был криком от жути, я просто хотел докричаться. И чем громче кричал, чем глубже куда-то заходил, получалось, что крик идет внутрь, а не вовне.

Все эти дома… Можно подойти к любому подъезду, подняться на любой этаж, зайти в любую квартиру. Там будет сидеть человек на ковре и играть с бездной. Обычная жизнь. Бездна висит посреди комнаты, а он ее трогает пальцем как дрожащий холодец. Он увидит вас и скажет: «Закройте дверь, ничего тут не происходит». Короче, опыта хватает почти всем, но не у всех есть язык и желание обо всем этом рассказывать, а тем более облекать в форму спектакля.

Август

6 августа

Приснился О. С. Он собирался на рыбалку на речку с кучей удочек и крючков, но вместо лески на удочках