Песни джиннов - Роман Валерьевич Михайлов

свернутым в купол, а ангелы зачитывают «Сказку о царе Салтане». Кто-то наклонился над лицом и тихо напевает. А ангелы повторяют: «Красота – это то, что вызывает возглас „Как красиво!“» Так проходят и дни, и ночи, и непонятно, почему репетиции не останавливаются по ночам.

30 сентября

Вчера ездили в Кресты. Место боли. Когда там перемещаешься, надо хранить трепет и уважение, там все стены пропитаны тяжелым опытом: осыпавшаяся штукатурка, решетки, погасшие лампы – все-все-все тяжкое. Лучи пробиваются через окошки, валяются книги с вырезанными внутренностями – когда-то кто-то проносил в них нужные предметы или пакетики. Там недопустима наглость и лихое своеволие, нужно внимательно и тихо двигаться, делать лишь необходимое. Мы снимем сцены для спектакля через неделю, соберем людей в темных одеждах, поставим стол, осветим все это нашими фонарями.

В книге Капилы Ватсьяян Натьяшастра представляется как гибкий пазл, кубики которого можно переставлять сколько хочешь, проявляя тем самым нескончаемое разнообразие. У них кубиками являются движения из центра и к центру. Получается дыхание, как обычно, движение и возвращение.

У нас есть несколько кубиков или фрагментов дыхания: поездка в электричке, выход на вокзал, движение в фонарях, универмаг. Электрички перемещаются как насекомые туда-сюда, увязывают разные слои. За окном универмага идет снег, мы смотрим на далекие рельсы, на ползущие составы. Это повторяется как вдох-выдох, и некоторые мизансцены работают как тоника – как узнавание «своего». Когда уловим эти детали и соединим со звучанием, спектакль соберется.

Вообще работа над спектаклем действительно напоминает сложение пазла, выстраивание ускользающих образов из крупиц так, чтобы целое стало целым, а не рассыпанным. Театр, как и музыка, строится на дыхании. Как и речь, как и литература – мы ставим точки. Мы возвращаемся и начинаем заново, чуть подправив мысль, затем даем восприятию отдохнуть.

(Дозированные потоки предложений, абзацев, кадров – имитация нашего дыхания. И не только нашего, у птиц так же, и их пение устроено схожим образом. Каждый новый абзац мы начинаем читать с легким воодушевлением, а заканчиваем с усталостью.)

Сегодня было настолько тяжело, что хотелось растянуться на черной сцене без сил – лечь как рыба и закрыть глаза.

(Как-то приснился сон про спектакль, который уже был. Там снег ложился на туман, и в этой дымке было содержание, эта субстанция и являла текст. Ничего больше не происходило, можно было смотреть на происходящее и считывать. Сцена огромная, как наша, падают белые хлопья – и все зачарованно наблюдают, читают это как книгу с забавным сюжетом.)

Октябрь

1 октября

А ведь не помню, чтобы бабушка еще что-нибудь мне читала, кроме «Сказки о царе Салтане». Помню, что я ей читал Библию – она неподвижно слушала, сидела и смотрела в одну точку. И вот тогда, в гриппозном бреду, мошка металась в треугольной люстре, а тени от нее бегали по стенкам – получался теневой театр.

Внутри сознания – цветные пятна, превращения, перемещения, непонятно ничего, но чувствуется общая нежность мира. Хотя нет, кое-что понятно: именно то, что слова можно складно ставить друг за другом, чтобы получалась песня.

Так будет и у нас. Бабушка поднесет ладонь ко лбу, проверит, не усилился ли жар, если да, надо положить холодную марлевую повязку, и продолжит читать. Ветер по морю гуляет и кораблик подгоняет.

Вчера мы сделали невозможное: прогнали весь спектакль. Сделали прогон спектакля, которого нет еще и в помине. Мне нужно было сделать это для того, чтобы понять, куда «тянет» актеров в пространстве, когда они хотят остаться, а когда уйти, где собираются, когда рассыпаются. Случались моменты, когда текст сам находил себе место и длительность.

3 октября

Вчера мы снимали кино в вымершем поселке под Москвой, заполненном дворцами. Дворцы гигантские, пустые, в ночи нет огоньков, для кого все это – непонятно. Меня поздравляли с днем рождения, а друг прислал своеобразное поздравление – могилу приятеля детства К., типа шел по кладбищу и встретил. У друга свое чувство допустимого, может и такие открытки с цветами присылать.

Вспомнил, как показывал карточный фокус К., нам было совсем мало лет, мы стояли на лестнице в подъезде и хохотали. Затем он попал в тюрьму, а потом высох, уменьшился в размерах, словно кости сжались. Когда виделись, общались с ним не от души, не вспоминали детство. Как будто детство было чем-то стыдным. А оно не было стыдным. Светлое и чуткое детство.

И да, мы сняли фильм про танцы, в ночи, в пустом доме с роялем. Под звучание Рахманинова.

4 октября

В метро встретилась странная компания, люди постарше меня на вид, с колонкой и громкой музыкой. Они пританцовывали, обнимались, сияли, зашли в вагон, продолжили улыбаться и двигаться. Похожи на сектантов по радости, но музыка совсем попсовая, ничего похожего на духовные гимны или песни прославления, поэтому нет.

Обсуждали с художниками. Кажется, что нежность испарилась из современного театра, все стало слишком напористо и цинично.

Вспышки – это яркие сцены, заполненные пением. Возможно, нужны три такие сцены, три песни, три коротких фильма. Каждая – минуты по две, две с половиной, как глубокий вдох и задержка дыхания – головой в воду с открытыми глазами. Все действующие лица замирают и поют.

Возможно, один из персонажей, скорее всего отец, тренируется – задерживает дыхание, чтобы подольше пребывать под водой. Болезненное занятие само по себе. Дочь его спрашивает, что он делает. «Учусь не дышать». Чтобы опуститься на глубины и разыскать.

7 октября

Вчера белый конь прошел по коридорам Крестов. Решетки изгибали золотистый свет, камеры гудели от страшной памяти, а он цокал и кивал, заглядывал в открытые двери, собирал застрявшие души.

8 октября

К нам пришли певицы и исполнили подправленное «Вступление к чудесам» Р-К. (Вернее, вступление к чудесам там спрятано.) И когда все встали у стола, все актеры, замерли как фотография, случилось нечто удивительное. Чистый театр.

Меня мало какие сцены так пронзали. Какое-то преодоление и покой, не представлял раньше, что сцена может стать столь сильной. Над ними пойдет снег.

У нас вырисовывается пластический алфавит. «Веселье», «Выход из электрички», «Хождение в универмаге», «Конвой»… Из него сложатся слова и фразы.

9 октября

Два часа провели на большой сцене. Удивительно, насколько разные пространства по-разному принимают одни и те же сцены, одно и то же звучание. Актер легко может быть задавлен пространством.

Уже давно понял, что одно и то же актерское существование воспринимается по-разному на красном и зеленом фоне (на теплом и холодном).

Чередование интенсивностей – часть ритма.

Больше двадцати лет назад брат по общине мне подарил дореволюционное издание «Зеленого вертограда» – с плотными бурыми от времени страницами. Слова Бальмонта прозвучат с нашей сцены. Три песни.

(Процитируем Матисса в вводной сцене? В танце ангелов во время вступления к