Убийство в Розовом павильоне - Альфред Мейсон

сторону грязь, лежавшую на его ладони. Вынув затем пустой конверт из кармана, он высыпал туда землю, заклеил его и, продолжая стоять у машины, смотрел на нее, нахмурившись. — Ах, в каком я затруднении! — сказал он. Вчера вечером в «Розовом павильоне» был мужчина. На грязи напротив стеклянной двери видны его следы. Человек этот уезжал на машине госпожи Доврей за сто пятьдесят километров и оставил следы грязи, приставшей к его сапогам, на том месте, где были его ноги. Мисс Целия и та женщина сидели внутри машины. Мисс Целия оставила там только обрывок оборки платья, попавшей в петлю дверцы, а в саду она оставила на грязи более ясные и глубокие следы, чем тот человек. А тут наоборот, на полу машины не видно никаких следов ее туфель. Повторяю, снова: здесь есть нечто, чего я не понимаю. — И он с видом отчаяния развел руки.

— Все это выглядит так, будто они были настороже, а он совершенно беспечен, — заметил Рикардо с видом человека, решившего весьма трудную задачу.

— Как проницательно! — воскликнул Гано, всплеснув руками от восторга. — Но для этого, быть может, найдется и другое объяснение, — продолжал Гано. — Заметьте, господин Рикардо: у нас есть уже доказательство того, что беспечной была именно она, мисс Целия. Ведь она оставила после себя такие ясные следы на траве, а не тот человек. Довольно, впрочем! Идем в отель к Везермиллю и поговорим там об этом деле.

Все трое вошли в номер Гарри Везермилля на втором этаже, состоявший из гостиной и спальни. На улицу из него выходил балкон. Гано прошел туда, осмотрелся и вернулся обратно.

— Мне хотелось узнать, не могут ли нас подслушать, — сказал он.

Гарри Везермилль бросился тем временем в кресло. Он снял с себя, наконец, маску, которая так долго была на нем надета. Лицо его выражало беспредельное страдание. Это было лицо человека, которого несчастье довело до последних пределов отчаяния. Зато Гано был в необыкновенно хорошем настроении.

— Теперь я скажу вам, что мы узнали, — сказал он, садясь у стола. — Это очень важно. Все трое — мужчина, женщина и Целия уехали вчера ночью в Женеву.

— Вы по-прежнему стремитесь в Женеву? — спросил Рикардо.

— Более, чем когда-либо, — ответил Гано.

Он повернулся в сторону Везермилля.

— О, мой бедный друг! — сказал он, увидев отчаяние молодого человека.

Гарри Везермилль вскочил с места и сделал жест, указывающий на то, что он не нуждается ни в чьем сочувствии.

— Что могу я сделать для вас? — спросил он.

— Нет ли у вас плана местности и дорог? — сказал Гано.

— Да, есть, — ответил Везермилль, взял план, лежавший на столе, и передал его Гано, который поспешно вынул карандаш из кармана.

— Машина проехала сто пятьдесят километров. Отметьте на плане это расстояние, и вы увидите, что это приведет вас в Женеву. Прекрасное место для того, чтобы скрыться. Я ничего не имею против Женевы. Начальник тамошней сыскной полиции — мой большой приятель.

— А что еще мы узнали? — спросил Рикардо.

Гано не спеша закурил сигару.

— Вот что я думаю. Человек, который управлял машиной по дороге в Женеву, привез ее обратно для того, чтобы поставить на обычное место в сарае «Розового павильона».

— Боже милостивый! — воскликнул Рикардо, откидываясь на спинку стула. У него перехватило дыхание, когда он услышал предположение Гано.

— Неужели он осмелился бы на это? — спросил Гарри Везермилль.

Гано вытянул руку и, продолжая говорить, все время постукивал по столу.

В этом преступлении видны две ясно выраженные черты — ум и смелость. Необыкновенный ум и чрезмерная смелость. В чем его смелость? Он осмелился появиться при дневном свете на улице вблизи «Розового павильона». А зачем он появился, как не для того, чтобы поставить машину на прежнее место? Примите во внимание, что бензин взят из канистр, к которым Серветац не притрагивался в течение двух недель, а за это время он мог, как он говорит, забыть, сам ли он брал его оттуда или нет. Больше всего приложено было усилий, чтобы не оставить грязь на полу машины. Кусок оборки оторвался, без сомнения, в ту минуту, когда женщина выходила из машины, но этого, конечно, не заметили, иначе его постарались бы удалить.

Гано откинулся назад и шаг за шагом обрисовал весь путь машины.

— Человек этот оставил ворота открытыми; он повез в Женеву двух женщин, которые позаботились о том, чтобы не оставить следов на полу машины. В Женеве они вышли. Человек вернулся обратно. Если бы ему удалось поставить машину на прежнее место следы поездки были бы потеряны навсегда. На углу улицы, собираясь повернуть к вилле, он увидел, что у ворот стоит полицейский. Он догадался, что преступление открыто, и полным ходом направился прямо к городу. Для чего он сделал это? Он ехал на машине, за которой полиция через час или два должна была начать слежку, а может быть и уже следила. Он должен был во что бы то ни стало отделаться от нее и сейчас же, пока люди не обращали внимания на машину и того, кто сидел в ней. Представьте себе его чувства! Его можно даже пожалеть.

Он сидит в машине, которая может послужить уликой в убийстве, а ему негде оставить ее. Тогда он направляется прямо через город и находит на противоположной его окраине пустую виллу. Он въезжает в ворота, открывает сарай и ставит туда машину. Он не может больше надеяться, что никто не узнает, что он и его приятельницы уехали на этой машине. Убийство открыто и, следовательно, открыто исчезновение машины. Он недолго ломает над этим голову. Даже не удаляет следов грязи с того места, где были его ноги. Не стоит. Надо скорее бежать, пока его не увидели.

Теперь понятно, почему машина очутилась там. Привезти обратно машину — это слишком дерзкий поступок… Да, дерзкий и отчаянный. Но в то же время поразительно ловкий. Удайся он, и мы ничего не узнали бы об их махинациях, ничего! Это дело не из числа заурядных. Умными людьми задумано это преступление, умными и поразительно смелыми.

Гано закурил другую сигару. Рикардо, напротив, был так взволнован, что не мог даже курить.

— Не могу