Записки Терезы Нумы - Дача Мараини

Допрашивают Танго:

— Кто же там был, наконец?

Танго, ненавидевший Лили, показывает на нее. Судья приходит в ярость и посылает всех к черту. Я получила год, девять месяцев и десять дней. Лили, Джемма и Танго получили по четыре года.

Я просидела весь свой срок: год, девять месяцев и даже эти десять дней. Мне он показался вечностью. Каждый день казался месяцем, месяц — годом.

Утром встаешь, и первым делом нужно застелить постель. Все бегом, в спешке. Не дай бог плохо застелить! За это оставляли без еды. Затем мы спускались вниз, в столовую, где хлебали какую-то дрянь на искусственном жире, от которого рот становился черным и оставался дурной запах.

Мы просиживали в полном безделье до полудня. В полдень давали пайку черствого хлеба и миску фасоли вперемешку с макаронами. Иногда в середину клали кусочек протухшего лярда; он за версту вонял грязной свиньей. Тогда, в голодном раже, я заглатывала эту тюрю, чтобы не рухнуть с голодухи на землю. Затыкала нос и проглатывала не жуя.

Вечером нам давали миску горячей воды. Эту бурду называли почему-то супом, но она была похожа на что угодно, только не на суп. В ней болталась склизкая картофелина, кусочек лука и несколько разваренных фасолин. Эта бурда не давала ничего, кроме отрыжки.

И тем не менее все ждали этого вечернего супа с нетерпением, потому что он был горячим и хоть немного согревал кишки. Голода он, понятно, не утолял, наоборот, раззадоривал аппетит, и потом всю ночь я вертелась в постели, думая о том, чего бы я только не отдала за настоящий бифштекс. Раз в неделю нам давали кусок вареного мяса. Мясо бывало таким жестким, что сводило челюсти, да и поливали его черт знает каким ядовитым консервированным соусом.

Многие получали посылки из дому. Иногда кто-нибудь предлагал мне яблоко. Но если это замечали другие несчастные, то они тут же начинали клянчить: «И мне! И мне!» И тогда добрая душа, чтобы никого не обидеть, не давала никому. И я должна была довольствоваться тем, что глядела, облизываясь, на счастливиц, которые степенно, словно заранее смакуя, раскупоривали посылки, извлекая оттуда куски дивного сыра, белые, как молоко, булки, сочные груши, вяленую рыбу, виноград — и все это самого чудесного качества. Я только тяжело вздыхала от зависти и вовсю таращила глаза.

В конце концов я крупно поссорилась с Джеммой и с Лили. Я им сказала:

— Проклятые ведьмы, это вы погубили меня! Особенно ты, — кричала я Джемме, — это ты, вонючка бесстыжая, напела мне в уши всякие небылицы, а в доме не оказалось ни миллионов, ни старинных золотых монет!

На Джемму я особенно ярилась еще и потому, что она всем командовала, всем заправляла, пользуясь своей физической силой. Пускать в ход кулаки было для нее делом самым разлюбезным. Так оно произошло и в том споре, о котором я только что рассказала. Я не выдержала и в свою очередь задала ей хорошую таску. В наказание меня перевели во Фрозиноне.

* * *

Тюрьма во Фрозиноне была пострашнее любого ночного кошмара. Горный воздух будил во мне нечеловеческий голод, жрать хотелось непрерывно. Я всегда была голодна, голодна до колик в желудке. А кормили там еще хуже, чем в Мантеллате.

Однажды ночью я просыпаюсь от болей в животе и больше заснуть не могу. Встаю и начинаю нашаривать хоть какую-нибудь завалящую крошку. Ничего. Пусто.

Вдруг замечаю на противоположной стене камеры два мешочка с какой-то дрянью, подвешенные на гвозде. Висели они там потому, что не было ни тумбочек, ни ящиков, вообще ничего. Стояли только кровати, и в глубине, возле двери, была дыра вместо параши. Потом, через несколько лет, поставили таз и умывальники, но это все потом, уже около пятидесятого года.

Словом, я протягиваю руки к этим мешочкам и начинаю их ощупывать: вдруг найдется корочка черствого хлеба или ошметок рыбы? Лишь бы заглушить урчание в животе.

Я всегда была здорова поесть. Вот и теперь у меня отменный аппетит, и, когда я сажусь за стол, я ем очень много. Я люблю поесть. Еда для меня всегда радость.

Шарю, шарю в мешочках и наконец нахожу несколько картофельных очистков, сухих и тонюсеньких, словно высушенные на солнце цветочные лепестки. Беру их, размачиваю в воде и жую.

Из-за проклятущего голода, который меня мучил, я все время ходила подавленной, унылой. Случалось, правда, что подружки сжаливались и одаряли меня — кто сигареткой, кто кусочком хлеба, обмакнутого в постное масло, кто головой вяленой рыбы. Стоило мне хоть немножко насытиться, как я воскресала к жизни, становилась веселой, общительной. Даже плясать и петь начинала. В такие счастливые минуты мы играли в «угадай, кто ударил». Так мы проводили время.

Во Фрозиноне заключенные не работали. Работы там попросту не было. Она находилась лишь для двух-трех заключенных: помогать на кухне, вести расходную книгу, делать уборку. Для меня работы не находилось. Вот я и сидела сложа руки. Старалась двигаться как можно меньше, чтобы не проголодаться еще сильнее.

Кто умел вышивать, отправлялся к сестре Санта Кроче, и она выдавала иголку, нитку и наперсток. Но я вышивать не умела. Могла сделать только строчку, да и то плохо. Она получалась какая-то неровная, кривая. Шить я тоже не умела.

В один прекрасный день вдруг получаю передачу от моего брата Орландо из тюрьмы Реджина-Чели. Уж не знаю, как это он исхитрился, но я получила коробку, в которой было: кусок туалетного мыла, спагетти, американская гороховая мука, пьемонтские галеты. В общем, все лучшее, что он смог собрать там у себя в тюрьме, покинутый всеми, как и я. Отлично помню, что в посылку была положена даже пачка сигарет «Национали».

Мне передают эту посылочку. Иду открывать ее. Сама думаю: «Пусть посылочка маленькая, а все-таки будет чем заморить червячка!» Меня даже залихорадило при виде посылки. Когда я ее вскрыла, то была и счастлива и разочарована — в глубине души ожидала, что там окажется всего чуточку больше. Но нет, неправда, я даже засмеялась от радости. Сигареты я прикончила враз. А вот галеты сумела растянуть на целый месяц, съедая по половинке в день.

Во Фрозиноне нас кормили одной фасолью. Ее давали ежедневно: макароны и фасоль, хлеб и фасоль. Ничего другого. Как-то раз спрашиваю:

— А что, в этом монастыре другой еды не бывает?

— Вечно ты, Тереза, с претензиями! — говорит надзирательница и в наказание дает, мерзавка, полпорции фасоли вместо целой!

У нас были