Записки Терезы Нумы - Дача Мараини

две надзирательницы. Верховодила всеми старая дева лет тридцати, злющая, высоченная, похожая на палача. Бицепсам ее мог позавидовать любой борец. Другая, напротив, была махонькая, тощая, похожая на мышку.

Нас, заключенных, насчитывалось человек тридцать — тридцать пять. В нашей камере помещалось двенадцать человек. А всего было три камеры. Они вдвоем должны были присматривать за всеми нами. Дежурили они по очереди. Казалось, что обе только ворон считают, но на самом деле были они хитрющие и на редкость пронырливые. От них буквально ничего не укрывалось. Только сунешься куда-нибудь, а они тут как тут.

Под нами, в нижнем этаже монастыря, находилось мужское отделение тюрьмы. Жили там как сельди в бочке, потому как мужчин было куда больше, чем нас; целые дни проводили они в ссорах и словесных перепалках.

Самым знаменитым среди них был некто Джильоли, убивший свою жену мотыгой. Когда у заключенных случался праздник, этот Джильоли надевал черный костюм и садился за фисгармонию. Был он прекрасным музыкантом.

Нам тоже выдавали черное: черные чулки, черный передник, черная накидка. Как-то я спросила:

— Что, кто-нибудь умер?

— Нет, — говорят, — просто праздник заключенных, и требуется быть при полном параде.

Всех вывели во двор и выстроили перед тюремной церковью. Было это в июле или августе. Жара стояла несусветная. Я говорю:

— Плевать мне с высокого дерева на этот праздник! На солнце я торчать не собираюсь!

Но делать было нечего. Пришлось выстоять церемонию, вырядившись во все черное.

Пока пели Ave Maria, этот Джильоли размышлял неизвестно о чем. Из глаз его вытекли две слезинки, потом еще… Он слушал весь в слезах. Заключенные женщины тоже плакали. Я думала: «Мадонна! Ну точно как на похоронах!» Все плачут, все в черном под этим палящим солнцем.

Голова у меня просто лопалась. Я только и думала: когда же кончится месса! Администрация — начальник тюрьмы, охрана, монахи — стояли в тени, под навесом. А мы под солнцем прели и прели. Вот уж крестная мука!

В этом проклятом Фрозиноне я чувствовала себя очень скверно. К счастью, нашлись там хорошие, отзывчивые люди. Были цыганки, резкие на словах, но добрые душой. Когда у них появлялась какая-нибудь еда, они звали меня: «Тетка Тереза, вот тебе кусок хлеба, вот тебе килька, вот тебе сигаретка».

И в благодарность я смешила их, танцевала, когда бывала в настроении, пела. А они смеялись, веселились.

Вскоре из-за этой распроклятой каждодневной фасоли у меня прихватило живот. Отчаянная голодуха заставляла меня пожирать эту фасоль с яростью, заглатывать побыстрее, чтобы только ее не видеть и не ощущать ее вкуса. Тут, во Фрозиноне, ничего другого не ели, одну фасоль, каждый день фасоль. Я спрашивала: «Откуда столько фасоли, неужели она никогда не переведется?» А мне в ответ: «Что дают, то и ешь».

Вот с этой фасоли у меня и разболелся живот. Несколько дней я провалялась в своей камере. Койки у нас были деревянные, одна над другой, для приличия задернутые белой занавеской.

Ко мне приходит врач и спрашивает:

— Что с тобой?

— У меня болит вот тут, — говорю.

У меня был понос, меня рвало. Болезнь серьезная, а виной всему проклятое однообразие фасолевой диеты.

Врач распорядился давать мне пищу «в чистом виде», без фасоли. «Наконец-то избавлюсь от фасоли! — подумала я. — Что-то по крайней мере новое!» И в самом деле, в обед мне дали суп, заправленный постным маслом. Правда, он походил больше на воду, чем на суп. Спрашиваю:

— А что еще?

— Все! — говорят. Оказалось, что это и называется «в чистом виде».

Через несколько дней мне полегчало, боли прошли. Но я продолжала валяться в постели, никак не решаясь вылезти из-под пригревавших меня лохмотьев. Другие выходили на свежий воздух, а я лежала взаперти, закутанная в тряпье.

Разомлев в этой рвани, я напевала себе под нос: «Под стрехой древней башни…»

Вдруг распахивается дверь, влетает тюремщица и набрасывается на меня:

— Нума Тереза! Кто позволил тебе петь?

Высокая, тощая, с сиплым голосом, она походила на разгневанного Христа. А вообще-то была сквернавка, каких свет не видывал. Я ей:

— А что мне делать, если вы меня не кормите?

Она силой заставила меня встать, эта идиотка. И сразу же — рраз по голове! А потом погнала меня в столовую есть недоваренные макароны с фасолью. Диеты меня лишили. Я спросила:

— Что общего между диетой и тем, что я пою?

Но что поделаешь! И вот я снова села на фасоль с подливкой, на фасолевый суп, на фасолевое пюре.

Давясь, я ела фасоль, в животе у меня урчало. Потом я два дня отказывалась от пищи. Я заявила:

— Хватит! Больше фасоли я не ем! Режьте меня, а есть ее я больше не стану!

Но после двух дней голодовки — а им было на это наплевать — воля моя усохла до размеров жалкой блошки, а голод раздулся до размеров слона. Пришлось смириться, и я отправила в желудок миску холодной фасоли, которую мне оставили.

Как раз в те дни случилось невероятное происшествие. Этот Джильоли, которого тюремщики считали таким покладистым и который так здорово играл и даже плакал во время мессы, удрал из тюрьмы, как самый отпетый каторжник, поставив начальника и его помощников в глупое положение.

Тогда об этом писали все газеты. А я однажды утром встала посреди прогулочного дворика на скамейку и крикнула:

— Правильно сделал Джильоли, что убежал! Молодец, браво! Я бы наградила его золотой медалью. Мы все должны бежать с этой проклятой каторги, где с нами обращаются хуже, чем со свиньями!

Не успела я кончить свою речь, как меня хватают две тюремщицы, бросают в карцер на голую лавку и, хорошенько избив, запирают.

Карцер находился в тесном, крохотном помещении, и единственным его украшением была корявая лавка, без тюфяка и одеяла. Меня посадили на хлеб и на воду, да и то раз в день.

Чтобы досадить тюремному начальству, я пела. Пела, понятно, скверно, поскольку не хватало сил даже для нормального разговора. Но пела, чтобы они — особенно та ведьма, наша надзирательница, — знали, что я на них всех плюю.

Через несколько дней я петь перестала. Кружилась голова, меня охватила чудовищная слабость. Я превратилась в щепку. После шести дней хлеба и воды от меня осталась половина.

Наконец меня выпускают из карцера. Когда я глотнула свежего воздуха, увидела дневной свет, мне стало дурно, ноги подкосились и я рухнула на землю. Меня принялись откармливать фасолью, и я несколько окрепла.

Вскоре одним прекрасным утром мне говорят:

— Нума Тереза, приготовься на