Цельсиус - Андрей Гуртовенко

– все это сбивало и мешало воспринимать главное, и я начал понемногу остывать к книгам. И тут мама, видимо что-то почувствовав, дала мне почитать Шекспира. До сих пор помню тот шок, который я испытал, – это была история в ее изначальном, дистиллированном виде, горячая настолько, что временами приходилось прикрывать ладонью глаза. Казалось невероятным, что история способна существовать самостоятельно и обособленно, что можно взять и вырвать ее из романных оков. С тех пор я читал в основном только пьесы, ну разве что сценарии еще иногда.

Показалось здание бизнес-центра, день окончательно утвердился в своей привычной колее, словно и не было сегодня утром телефонного землетрясения и последовавшего за ним кратковременного выхода в стратосферу еще не сочиненных историй. На стоянке перед бизнес-центром я увидел белый автомобиль Жанны, с неповрежденным салоном и целыми стеклами, и едва не рассмеялся – вот ведь идиот, надо было хотя бы номера ее машины запомнить… Хотя нет, не идиот, а как он там меня назвал – мурзилка?

Я поднялся на лифте в «Цельсиус», нацепив на лицо деловую сосредоточенность и крайнюю степень занятости – этот универсальный бронежилет всех офисных бездельников, и следующий час торопливо расшифровывал свои бесценные диктофонные записи. Будучи перенесенными на экран, а потом и на бумагу, овеществленные мной сегодня истории по-прежнему оставались горячими и пульсирующими – так что я снова вспотел, даже несмотря на то что предусмотрительно снял с себя пиджак. Наконец я вытащил из уха упругий вкладыш наушника: отличный улов, целых три сюжета и – бонусом – щемящее сладкое чувство, что тебе принадлежит весь этот огромный мир целиком. Я закинул руки назад, сложил пальцы в замок на затекшей шее и с удовольствием потянулся. Затем поднялся, снял со стула пиджак и направился к выходу: еще не было и двух часов дня, а я все, что хотел, сегодня уже сделал.

Я вышел на лестничную площадку, нажал на кнопку и в ожидании лифта отошел к выходящей на улицу стеклянной стене, прижался лбом к запаянному в стеклопакет спокойствию и звуконепроницаемости. Весна давно уже обосновалась на отбитых у зимы позициях, укрепила периметр зеленью листвы на деревьях и побегами сочной, словно только что выкрашенной травы, на всякий случай выставив на городских термометрах несколько лишних – сверх установленной нормы – крупнокалиберных градусов.

Я скосил глаза немного вниз и вправо и вдруг обездвижел, примерз лбом к мгновенно покрывшемуся инеем стеклу: на парковке напротив бизнес-центра стояла Жанна, в ослепительном белом платье и туфлях на высоком каблуке. В руке у нее был телефон, она переводила взгляд с него на дорогу и обратно, словно дожидалась кого-то. Ее белый, в тон платью «Порше Кайен» прирученным псом стоял тут же неподалеку, готовый в любой момент прыгнуть, вцепиться в глотку любому, кто попытается приблизиться к его хозяйке.

Я полностью, целиком превратился в зрение, в один большой и жадный глаз, и даже мои губы обзавелись вожделенной дальнозоркостью. Не обращая внимания на густеющий вокруг меня холод, я поедал Жанну, поглощал ее, впитывал в себя. Я совершенно утратил ощущение времени, какую-либо связь с реальностью, теперь во всем окружающем мире была только она, Жанна, и ее белое, головокружительно облегающее безупречную фигуру платье. Я скользнул взглядом вниз, на ее бежевые туфли, акробатически поднятые тонкими каблуками над землей. Лодыжки, изящные косточки, выглядывающие сквозь хитроумно переплетенные ремешки. Гладкие, матово-ровные, словно парафиновые икры, округлые колени, едва угадываемые под тканью платья бёдра… Позабыв про опасность переохлаждения, вообще про все позабыв, я впускал в себя холод Жанны, и мою грудь, все мое тело заполнила головокружительная невесомость. Я словно бы на полной скорости влетел на самую высокую дугу американских горок, тележка качнулась, центр тяжести сместился, и через мгновение я ухну, свалюсь в звенящую от нетерпения пропасть.

Жанна застыла, оторвалась от экрана телефона и вдруг резко подняла голову.

Мне словно плеснули в лицо кипятком. Я отпрянул, отпрыгнул от стекла, едва не вскрикнув от неожиданности и боли, – на мгновение мне показалось, что кожа со лба так и осталась на заиндевевшей стеклянной поверхности, намертво к ней примерзнув. Я схватился за саднящий лоб, и наваждение тотчас прошло. Я осторожно вернулся к стеклянной стене, но Жанны на стоянке уже не было, и лишь ее холеный, обманчиво флегматичный автомобиль по-прежнему смотрел на проходивших мимо людей немигающими светодиодными фарами.

Я отошел от стены, вернулся к лифтам и только сейчас осознал, насколько онемело от холода все мое тело – пора бы мне уже привыкнуть к тому, как действует на меня эта девушка, но только как к этому привыкнуть? Я подышал на окоченевшие ладони, потер их друг о друга, и тут меня настиг выпущенный из волшебной страны «Что, если?» бумеранг воображения. Он больно ударил меня по гудящему затылку, и еще один сюжет выпал из моей головы, раскрылся перед глазами, словно чудом процарапавший вечную мерзлоту подснежник.

Что, если точно такое же онемение испытывал Пигмалион всякий раз, когда пытался оживить собственноручно созданную статую? Что, если он так же коченел и замерзал, стоило ему только приблизиться к мраморному изваянию нечеловеческой красоты? И что, если со временем все это только прогрессировало и ухудшалось, усугублялось и прогрессировало и одна за другой попытки Пигмалиона вдохнуть в статую жизнь застывали изморозью на его обмороженных губах? Так что, вместо того чтобы оживить отполированный холодный мрамор, Пигмалион в конце концов сам превратился в неподвижную статую. В уродливый усталый монумент, в остывший памятник всем любовям мира…

Она

Потолок должен быть белым. На самом деле он может быть любым. Но в комнате, в которой нахожусь я, он должен быть белым. И потолок послушно подчиняется мне. Он белый.

Теперь стены. Стены тоже обязаны быть белыми. Но сегодня это не так – стены обледенели. Покрылись толстым слоем пойманной в движении воды. Мороз такой сильный, что лед на стенах потерял прозрачность. Стал матовым. Серовато-мутным. И цвет стен не рассмотреть.

Мой взгляд возвращается на потолок. Я вижу неясное движение. Тени. Линии. Углы. В самом центре появляется прямоугольник. Но это не просто прямоугольник. Я смотрю на него, примериваюсь. Для корня из двух он слишком вытянут. Скорей всего, это корень из трех. Так и есть – это прямоугольник с отношением сторон корень из трех.

Прямоугольник раздваивается. Сам он остается на месте. А его реплика поворачивается на сорок пять градусов. Сначала в одну сторону. Копия. Затем в другую. Остановка.

Теперь передо мной шестигранник. Но