Цельсиус - Андрей Гуртовенко

Но даже после этого мой сегодняшний безумный день не закончился. Оказалось, что какой-то мудак припарковался возле моего «Порше» вторым рядом. И наглухо заблокировал мне выезд. Номера телефона владельца автомобиля за лобовым стеклом не оказалось. И мне пришлось целых двадцать минут ждать, пока тот появится и отгонит в сторону свой отвратительно маскулинный «Рендж Ровер».

И думаю, именно из-за того, что я так спешила убраться наконец от дома Руслана, и случилось то, что случилось. Других объяснений у меня не было.

Я чересчур сильно разогналась на узкой, заставленной машинами улице. И, не успев среагировать, сбила человека на нерегулируемом пешеходном переходе.

Он

Заоконное видение Жанны в белом платье из снега и льда отправило меня в восхитительный послеполуденный трип по Петроградской стороне, во время которого я старался держаться солнечной стороны улиц. Еще я пытался представить себе, как Жанна выглядит без этого своего платья, но это мне почему-то никак не удавалось. Наконец я немного отогрелся (чуть было не сказал – протрезвел), вытащил из кармана смартфон, намереваясь сориентироваться хотя бы во времени, и неожиданно обнаружил два пропущенных звонка от Гриши. Неужели он передумал и хочет назад свои деньги за разбитый «Порше»? Я надеялся, что все-таки нет, и, ведомый этой зыбкой надеждой, набрал номер брата.

– Когда ты в последний раз разговаривал с мамой? – с ходу спросил меня Гриша.

– Это что – блиц? Ты задаешь вопрос коротко, я отвечаю необязательно коротко?

– Мама, оказывается, уже несколько дней в больнице, в гинекологическом отделении, – сказал Гриша. – Они там с отцом шифруются, я сам только сегодня узнал, совершенно случайно.

Вот так новости… Я сказал, что могу приехать в больницу прямо сейчас. Гриша продиктовал адрес и сказал, что сам он появится позже, к концу дня, и, если у меня нет планов на вечер, можно где-нибудь пересечься после больницы.

С мамой я разговаривал неделю назад, и она ни на что не жаловалась и уж тем более не говорила ни про какую больницу. Впрочем, она вообще никогда ни на что не жалуется. И ни в чем меня не упрекает, хотя могла бы, – например, в том, что мы слишком редко с ней видимся. Нет, я захожу время от времени к ней в библиотеку – это чуть ли не единственное место в городе, где вероятность столкнуться с отцом уходит в отрицательные значения, нарушая одновременно и математические законы, и здравый смысл. Хотя я мог бы, наверное, делать это чаще, мог бы приезжать к ней домой… Мог бы, если бы научился подгадывать, когда отец будет на смене, – только я так и не придумал, как мне это сделать. Не спрашивать ведь у мамы каждый раз: а отца сегодня дома точно не будет? Точно-точно?

И вот теперь она в больнице, и мое запоздалое чувство вины настолько же банально, насколько неисправимы и многочисленны неблагодарные сыновья – разве не об этом была моя пьеса «Журавлев в небе»?

Через час я был уже в клинике и, прорвавшись через грубость охраны с ее непонятно кем и с какой целью придуманным тихим часом, очутился в нужном мне отделении. И когда постучался и вошел к маме в палату, сразу же понял – дело плохо. В небольшой комнате с белыми стенами и потолком было всего две кровати, на одной из которых сидела мама. На другой же – сюрприз, сюрприз – расположился отец, и, судя по его заметно скисшему виду, именно его экстренно госпитализировали в гинекологическое отделение. Мама же, наоборот, выглядела спокойной и безмятежной, как и всегда, при моем появлении она с улыбкой поднялась с кровати и обняла меня. Отец хмуро кивнул мне и, как показалось, затосковал еще сильнее – видимо, от него не укрылось, как я, увидев его, замер и сделал непроизвольное движение назад, в коридор.

Следующие полчаса моего пребывания в палате ушли на доказательство двух довольно простых тезисов – во-первых, волноваться не о чем, мама здесь на обследовании, которое почти уже завершилось, и через день-два ее отпустят домой. И во-вторых, какой я молодец, что зашел ее навестить. И хотя волноваться совершенно не о чем, все равно – какой же я молодец. Отец, по обыкновению, сунулся с приготовленной для таких случаев ложкой дегтя («мог бы и навестить нас, не дожидаясь, пока мать положат в больницу»), но мед сегодня был слишком молод, вязок и густ, так что деготь почти сразу без следа утянуло на дно. Как водится, неудача отца не остановила, и когда я собрался уже уходить, он решил попробовать еще раз и шагнул следом за мной из палаты – «проводить», как он выразился. И в самом деле, мало ли что могло случиться со мной в больничных катакомбах; к тому же это ведь не первый раз, когда я не сумел отыскать правильный жизненный путь без его навязчивой помощи.

– Говорят, ты взялся за ум? – сказал мне отец, когда мы оказались в коридоре.

– Кто говорит?

– Григорий, кто же еще.

– А он не сказал, какой именно рукой я это сделал?

Я посмотрел на начавшее полнеть лицо отца – нет, я все понимаю, но кто мне объяснит, почему он никак не может остановиться, зачем столько времени пытается самоутвердиться за мой счет?

– Все шутишь, да? – сказал отец. – А между прочим, я всегда говорил, что руки у тебя золотые.

– Ага, золотые, – согласился я. – Только растут они из золотой жопы.

Отец открыл было рот, но я его опередил.

– Не знаю, что там Гриша тебе наговорил. Наверняка что-нибудь, что ты так жаждешь услышать. И в целом он не врет, я сейчас действительно подрабатываю в компании, занимающейся отопительными системами. Но только я эти системы продаю. Не собираю их, не монтирую, не отлаживаю и не обслуживаю. Я их про-да-ю. И на проценты с продаж покупаю себе свободное время. Покупаю возможность заниматься тем, что мне по-настоящему нравится, – пьесами и сценариями.

Я посмотрел на отца и подумал: сейчас начнется. Именно из-за этого я и сбежал несколько лет назад из дома, из-за постоянных попыток склонить меня к противоестественному – к этой его чертовой энергетике. Это казалось мне тем более несправедливым, что, как по мне, я выполнил свою часть негласного договора – поступил в Политех, как он настаивал, и честно там отучился. Чего он от меня еще хочет? Почему не замечает совершенно очевидных вещей – что это не мое, категорически не мое? На