Цельсиус - Андрей Гуртовенко

последних курсах университета я начал писать пьесы для студенческого театра, и родители прекрасно об этом знали. Но почему отец – в отличие от мамы – так ни разу и не появился ни на одном из моих студенческих спектаклей? Боялся увидеть, что у меня получается, боялся проститься со своей мечтой о династии? Неужели ему Гришиных успехов недостаточно, с каких пор энергетика стала сектой, так что всех вокруг просто необходимо обратить в свою скучную инженерную веру?

– Сценарии, значит, – отец саркастически улыбнулся. – И как, Никит, получил ты уже свой «Оскар»?

– Ага, – сказал я, – получил. Ты разве не слышал? По всем федеральным телеканалам передавали. Мне даже президент звонил.

С Гришей мы условились встретиться на улице Восстания, в бельгийском гастро-пабе – забавное сочетание не предназначенных к бракосочетанию слов, и где, я извиняюсь, прокто-паб или – на худой конец – нефро-паб? Я приехал раньше, настолько, что к моменту появления брата мне совершенно расхотелось пить.

– Здоров, Григорианский календарь. Как жизнь высокооктановая? Или правильнее говорить – высоковольтная? – поприветствовал я Гришу, наконец материализовавшегося возле моего столика безупречной иллюстрацией преуспевающего топ-менеджера крупнейшей энергетической компании города. Сегодня, правда, чуть-чуть более задумчивой, чем обычно, – вполне понятное послевкусие больничных стен и приемных покоев.

– Обе – правильно. И обе – ничего себе, спасибо, – ответил Гриша, отодвигая стул.

Я дождался, пока он сделает заказ, и сказал:

– Ты зачем отца вводишь в заблуждение? Ты подумал о том, как его обратно из этого заблуждения выводить?

– А, я смотрю, вы с ним сегодня все-таки пересеклись, – казалось, Гриша нисколько не удивился моему вопросу. – Я бы не драматизировал – мы все живем в своих заблуждениях. И потом – тебе жалко, что ли? Ты в кои-то веки работаешь в конторе, которая хоть какое-то отношение имеет к энергетике. Пусть отец порадуется на старости лет. Расскажи лучше, что это за дикая история с «Порше»?

Я рассказал – вернее, перечислил факты, которые Гриша и так уже знал, но, поскольку мотивация моего поступка так и не была предъявлена, туман остался туманом, а недоумение брата сменилось еще более сильным недоумением. Поэтому я поспешил поменять тональность разговора и сказал, что если оставить в стороне те деньги, которые мне пришлось занять у него на «Порше», я готов начать расплачиваться с долгами.

– Ого, я смотрю, отдел продаж рулит. Круто. – Гриша улыбнулся, продемонстрировав безупречно ровные белые зубы. – А какие планы вообще? Новый спектакль? Или же собрался на какое-то время зависнуть в продажниках?

Я покачал головой.

– Увы. С театром пока как-то не очень, долго рассказывать. Я вот думаю – может, мне в журналисты податься?

– Типа в газету «Мой район»? – спросил Гриша.

– Ага. А лучше – «Немой район». Я уже и название своей первой статьи придумал.

– Да? И какое? – Гриша взял в руки бокал с минеральной водой.

– «Вильнюс. Все, что вам нужно знать об Эстонии».

Гриша прыснул в стакан, вода пошла у него носом, совсем как в детстве, только сейчас с нами не было отца, а потому некому было выгнать нас из-за стола.

Я дождался, когда Гриша откашляется и отсмеется, – мне, кстати, раньше казалось, что это два взаимоисключающих действия, – и задал ему наконец вопрос, который крутился у меня сегодня весь день.

– Послушай, Гриш, Лена…

– Какая Лена?

– Твоя жена Лена… Как ты узнал, что она – это она? Что ты больше не встретишь в своей жизни никого лучше, красивее, умней, сексуальнее?

– О-о-о, – Гриша вскинул брови и внимательно на меня посмотрел, – да у нас тут кто-то влюбился… Кто она, я ее знаю?

– Ты не поверишь, я не так давно прочитал в одной книге, что когда люди задают вопрос, они обычно рассчитывают услышать ответ.

– Никитос, ты такой смешной, когда серьезный, – заметно повеселевший Гриша откинулся на спинку стула. – И я не знаю, что тебе ответить. Правда.

– Скажи хотя бы, тебя от нее вымораживало?

– Что???

– О’кей. Давай я повторю свой вопрос медленно и членораздельно. Когда ты. В первый раз встретил Лену. Ты чувствовал: еще немного. И ты умрешь от переохлаждения?

Гриша в изумлении уставился на меня, словно я внезапно поменял пол или как минимум обзавелся третьим глазом. Очень красноречиво, ничего не скажешь – но, по крайней мере, я узнал все, что хотел. Точно так же, кстати, смотрел на меня Кир, когда я пытался рассказать ему про холод и тепло в телефонной трубке. Он тогда решил, что я над ним издеваюсь, ведь любому продажнику известно, что холодный звонок – это первый контакт с клиентом, а теплый – повторное касание уже подготовленного пассажира, а если все это так – тогда какого хрена я тут ему несу?

– Гриш, ты бы видел сейчас свое лицо, это просто содом и умора. Ты что, правда купился? – я дал изумлению на лице брата скукожиться до размеров недоумения и сменил тему. – Скажи лучше, у тебя нет на примете какого-нибудь хорошего художника или дизайнера?

– Что? – Гриша явно не поспевал сегодня за мной. – Дизайнера?

– Или художника.

– Могу поспрашивать, – сказал Гриша, – а тебе зачем?

– Я тут подумал, может мне комиксы начать делать – очень модная сейчас тема. Только я рисовать не умею. Зато у меня настоящий супергерой уже есть. Будет просто бомба, по-моему. Вот послушай: «Человек-кавычки». Расправляется с врагами убийственной цитатой, спасает недоумков цитатой мудрой.

После встречи с Гришей я решил прогуляться по центру, май в этом году не стал дожидаться календарного лета, и сопротивляться искушению пройтись по заполненным до краев теплым воздухом улицам было невыполнимой, а главное, бессмысленной задачей. Поэтому я отказался от предложения брата меня подвезти и не спеша двинулся по улице Восстания, выбрав в качестве единственного ориентира свое нежелание выходить на Невский проспект. С Восстания я повернул налево, на улицу Некрасова, и после Литейного ненадолго сменил Некрасова на Белинского. Затем пересек Фонтанку и по набережной добрался до Итальянской, моей собственной версии центральной улицы города – всего один квартал от Невского, а какой фантастический контраст.

Я гулял по давным-давно забывшему о зиме городу, и чем дольше я шел, тем сильнее расцветала у меня в груди какая-то странная легкость, не очень понятная поначалу, но со временем все более и более очерченная и узнаваемая. Это ощущение было созвучно с дыханием улиц, с вибрацией фасадов домов, радостно вбирающих в себя преждевременное летнее тепло, с вечерней расслабленностью прохожих, с облегчением стряхнувших с себя дневную целеустремленность. Мое внутреннее зрение словно постепенно подкручивало сбитый объектив в поисках потерянного фокуса, так