Цельсиус - Андрей Гуртовенко

Почему они никогда не говорят прямым текстом: ложись. Раздевайся. Раздвинь ноги. Повернись задом. Соси.

На яхту подняться, как же. Музыку послушать. Фильмы посмотреть.

Я вежливо отказалась. Сказала, что ничего не понимаю в яхтах. К тому же меня сильно укачивает. И вообще – мне уже пора.

Котомин открыл было рот, но тут дернулся телефон у меня в руке. Я извинилась, открыла пришедшее сообщение в WhatsApp. И на несколько мгновений совершенно позабыла про Котомина и его яхт-клуб. На экране телефона я увидела фотографию своего любимого дома с совами. И подпись:

«И с каких пор Большой проспект переименовали в проспект Динамо?»

Он

– У вас что, озноб? Почему вы весь дрожите? – раздраженно спросил меня доктор в белом халате и с неопределенного цвета карьерными перспективами.

– Откуда же мне знать? Я говорю: меня сбила машина…

– Это я уже слышал. Но вас ведь не грузовик со льдом сбил, правда? Или хотите сказать, что у вас такая необычная реакция на шок? – хмурый человек с медицинским (я надеялся) образованием выглядел озадаченным, я же представил на мгновение несущуюся на огромной скорости фуру, доверху набитую льдом, и стал дрожать еще сильнее.

– Вы меня слышите? – не унимался врач.

– Хьюстон, Хьюстон, я вас прекрасно слышу, – я отогнал от себя навязчивое ледяное видение. – Только что я, по-вашему, могу на это ответить? Откуда мне знать, какой должна быть реакция на шок? Вот представьте – вы пришли в банк, а сидящая в кассе операционистка спрашивает, не разменяете ли вы ей сто рублей…

– При чем здесь банк? – Врач протянул мне градусник. – Не хотите отвечать, так и скажите. Сотрясения у вас нет, так что нечего здесь посттравматический бред имитировать.

Моя температура оказалась лишь немногим ниже нормы, на снимке все кости правого предплечья были целы, а главное – пока я сидел в очереди перед рентгеновским кабинетом, я согрелся и перестал дрожать, так что больше не представлял интереса для чересчур раздражительного травматолога. Мы попрощались с доктором, пожелав друг другу всего наилучшего, он мне – прикладывать лед к руке и не выходить из дома без собаки-поводыря, а я ему – в ближайшие тридцать – пятьдесят лет стать наконец врачом первой категории.

Ночью у меня разболелась рука, пришлось последовать советам многочисленных голливудских фильмов и сходить в круглосуточный магазин за упаковкой замороженных овощей – их холодное полиэтиленовое прикосновение действительно облегчило боль, пусть и ценой обострившихся мыслей о Жанне. Меньше чем через сутки я должен был встретиться с ней у ее любимого дома, и я все еще понятия не имел у какого. Петроградская сторона в качестве подсказки выглядела скорее издевательством, чем помощью, особенно учитывая архитектурный бэкграунд заместителя гендиректора R.Bau: искомый дом мог оказаться вообще неразличим для простых смертных вроде меня, выделяясь среди соседних фасадов каким-нибудь диковинным эркером или же необычной формы кровлей. Под утро я совершенно вымотался от хаотичного клонирования бесплодных размышлений и идей и даже залез в интернет, набрав в поисковике что-то вроде «самые необычные дома Петроградской стороны». После чего сразу же отправился спать – количество архитектурных вывертов в этой части города оказалось столь велико, что неожиданно подействовало на меня как снотворное: раз миссия невыполнима, ее бесполезно даже пытаться выполнять.

На следующий день по дороге в «Цельсиус» мне позвонила Кристина. Я удивился, но все-таки ответил на звонок, и все те десять минут, что мы разговаривали, испытывал странный дискомфорт. То ли от того, что Кристина старательно обходила молчанием нашу с ней последнюю встречу, то ли потому, что вынужден был держать телефон в левой руке – за ночь ушиб на моем правом предплечье наконец-то определился с цветом, выбрав для себя кровоподтеки насыщенного фиолетового оттенка. Кристина рассказала, что нашла для моей пьесы режиссера, который согласился поставить у себя в театре спектакль с ней, Кристиной, в главной роли. И если пьеса свободна, можно хоть завтра подписать договор. Хорошая на первый взгляд новость тотчас повернулась ко мне своим неприглядным задом: похоже, мне придется еще раз разговаривать с Хуторянским и разбираться с правами на пьесу – хоть убей, я не мог вспомнить, что за договор был подписан у меня с его театром.

Разговор с Кристиной отвлек меня от главного – я собирался рассмотреть повнимательнее попадавшиеся мне навстречу фасады домов, вдруг я упустил что-нибудь простое и совершенно очевидное. В конце концов, до времени, назначенного Жанной, оставалось еще целых восемь часов. Но мысли о спектакле увели меня в альтернативную реальность, туда, где я был успешным, востребованным у зрителей драматургом и оглушительные воображаемые аплодисменты зрительного зала обдавали меня вполне реальными волнами плотного пульсирующего тепла. Когда я снова вспомнил о фасадах и домах, было уже поздно – облицованное белыми панелями здание бизнес-центра выросло из-за поворота неотвратимой трудовой повинностью: помимо воздуха, воды и пищи всем нам необходимы деньги, а безработным драматургам – особенно.

Деньги, кстати, уже ждали меня в офисе – сегодня это были сразу три различной пухлости конверта, помимо Кира я начал привлекать к своим продажам и остальных менеджеров: схема работала безотказно, и люди были довольны. Я тоже был доволен и, если честно, несколько обескуражен – я все еще не до конца свыкся с тем, что мою способность различать тепло и холод можно неплохо монетизировать. И единственным, кто портил эту историю успеха, был РОП – список его претензий ко мне пополнялся чуть ли не ежедневно: я не использовал при звонках скрипт, я не вел список теплых контактов, не дожимал клиентов, а главное – все меньше и меньше продавал. Я даже не пытался спорить с Борисом Сергеевичем, да здесь и не о чем было спорить, все это было правдой, вернее полуправдой, лишенного стратегического мышления руководителя, не способного отследить простейшую корреляцию между двумя элементарными событиями – появлением у него в штате нового сотрудника и резким увеличением продаж отдела.

Я закончил с сегодняшними звонками и зашел на «кухню» – в небольшую нишу, заполненную разнообразной бытовой техникой, из которой меня интересовал лишь один агрегат: кофемашина. Но стоило мне поставить свою чашку под натруженные сопла разговаривающего на ароматном эспрессо-языке аппарата, как тотчас позади меня материализовалась директор по персоналу и попросила сварить ей кофе. Не то чтобы я избегал эйчара в последнее время, вовсе нет – просто,