Цельсиус - Андрей Гуртовенко

Я открыл глаза. Кир с заказчиками подписывали документы, ребята из технического отдела складывали инструменты в серо-зеленые пластиковые ящики. Тестовый пуск был завершен, систему обогрева заглушили, и теплые стены превратились в остывающие.

А самый холодный дом находится на Большом проспекте Петроградской стороны. Именно там будет ждать меня сегодня Жанна.

Она

Июнь официально наступил. Лето-переросток больше не прятало своего лица. Не притворялось перезревшим маем. И с самого утра на законных основаниях повесило над городом радиоактивное солнце.

Все небо затянуло мутной дымкой. Похоже, даже воздух сегодня не выдерживал напора взбесившегося солнца. Сгорал где-то там, на большой высоте. Ядовито чадил, превращал субботнее утро в душную и влажную оторопь. А дыхание – в пытку. Так что я провела весь день в квартире. Поближе к запасам льда и холодного кондиционированного воздуха. И смогла выйти из дома только вечером. Оставалось надеяться, что в этом году самым жарким месяцем будет как раз июнь. И дальше мои мучения пойдут на спад.

Вот уж чего никогда не понимала, так это неистребимого желания отправиться летом на юг. Из душной петербургской жары прямиком в раскаленное пляжное пекло. Мне неприятна была сама мысль о том, что можно добровольно улечься на песке под губительным солнечным излучением. Что можно по собственной воле так насиловать организм. Загонять его в угол. Заставлять из последних сил защищаться. Выделяя на поверхности кожи специальный пигмент меланин. Чтобы хоть как-то воспрепятствовать прохождению ультрафиолетовой смерти в беззащитные перед человеческой глупостью ткани и органы.

Во второй половине дня позвонила мама. Сообщила, что завтра вечером я с ней ужинаю. Поставила подчиненную в известность. Продиктовала адрес ресторана. И отключилась. Я еще размышляла об этом внезапном звонке, когда телефон зазвонил вновь. Я оторвалась от своих мыслей и посмотрела на экран: Марина.

Марина звала меня в клуб. Естественно, с Дашей. Я представила себе их пьяные возбужденные лица, лоснящиеся от косметических излишков и недвусмысленных желаний, и меня передернуло. Ни подруг, ни одноклеточных сегодня видеть совсем не хотелось. В этом смысле хорошо руководить крупной компанией. Всегда можно соврать о делах, которых нет. И никому и в голову не придет ловить тебя за руку.

Я рассказала Марине про субботний аврал в бюро и холодно извинилась. Я умею извиняться так, что человек сразу вешает трубку. И потом на несколько дней забывает мой номер. Но Марину этим не пронять. Недаром она столько времени ходит в моих подругах. Я просто вижу, как они с Дашей обсуждают, кому из них мне сегодня звонить. И почти всегда это Марина. Непробиваемая Марина. Худая, высокая и плоская. Не вылезающая из солярия. С красивым, но чересчур надменным лицом. С нестираемым с него апломбом. С клеймом дипломированного специалиста по направлению «архитектор-дизайнер». Изо всех сил желающая понравиться мужчинам. Но каким-то иезуитским образом делающая все, чтобы этого не произошло.

В результате мне пришлось пообещать Марине, что я обязательно встречусь с ней и Дашей в ближайшее время. И только после этого она положила трубку. Пусть и не очень охотно.

В каждом городе у меня один любимый архитектор. Это правило. Все, что больше одного, – уже всеядность. В Петербурге это Федор Лидваль. А, например, в Хельсинки, откуда пришел в Петербург мой любимый архитектурный стиль, – Ларс Сонк. Оба шведы по происхождению. Хотя имя Федор поначалу меня немного смущало. Лидваль – и вдруг Федор. Но потом выяснилось, что это всего лишь обрусевшая разновидность Фредерика. И я успокоилась.

Конечно, у обоих были стилистически близкие соотечественники. У Лидваля это Васильев, Бубырь и Претро. У Сонка – Сааринен, Гезеллиус, Линдгрен и Тарьянне. И все-таки имена этих шведов – первое, что всплывает в памяти, когда говорят про северный модерн. Или, как его называют в Финляндии, национальный романтизм.

Я оставила машину в подземном гараже. Доехала на метро до «Горьковской». Я люблю иногда спускаться под землю. Подземные помещения – они особенные. Не такие, как внутренние пространства обычных зданий. Потому что у них нет «снаружи», есть только «внутри». Я это ощущаю. Чувствую это всякий раз, как оказываюсь под землей.

Я вышла из метро и, пройдя через подземный переход, оказалась на противоположной стороне Каменноостровского, перед домом Федора Лидваля. Желтая штукатурка посерела от близости шумной и загазованной городской магистрали. Местами сильно облупилась. Но все равно это был он, первый в Петербурге дом в стиле северный модерн. Наше собственное, не продержавшееся и десятилетие ар-нуво. Впервые использованный в отделке горшечный камень, талькохлорит. Первые в городе шестиугольные окна со скосами. Совы и филины на фасаде. Появившись впервые здесь, они разлетятся потом по немногочисленным домам-родственникам. Включая дом с совами на Большом проспекте. Нарочитая асимметрия корпусов: северный – трехэтажный, южный – из четырех этажей. Дом строился постепенно. Несколько лет. И вместе с его возведением вставал на ноги новый для Петербурга стиль. Выходящий на Малую Посадскую корпус – самое его начало. Построенный последним южный корпус – уже расцвет. И еще. Это не просто первый дом, построенный Лидвалем. Это дом Лидваля. Он здесь жил и работал. В каком-то смысле он сам был этим домом. Пока не был вынужден навсегда уехать в Стокгольм.

Я прогулялась вокруг дома. Прошла через калитку в курдонер. Постояла в парадном дворе, снова вышла на Каменноостровский. Добралась до южного угла. До единственного места, где одетый в грубооколотый талькохлорит цоколь здания выходил на тротуар. Прикоснулась кончиками пальцев к шершавой прохладной поверхности. Подняла голову, прочитала на темно-серой табличке «Дом Лидваля. 1899–1904 гг.». Посмотрела на свои пальцы, на белесые и пыльные следы распадающейся от ветра и постоянных дождей вечности.

И все-таки как это ему удалось? Я задавала себе этот вопрос снова и снова. Но так и не смогла отыскать ни одного приемлемого объяснения.

Никто не знает про дом с совами. Не знал до этих самых пор. Я никому никогда не говорила про него. У меня нет инстаграма, куда я могла бы ненароком выложить его фото. И все-таки Никита его нашел. На огромном Петроградском острове он безошибочно определил мой самый любимый дом. И что это все, интересно, значит? Нет, правда, что? Что он настолько хорошо меня знает? Только откуда? Каким образом? Или же – что у него безупречный архитектурный вкус? И это у него, у продажника из «Цельсиуса»? Самой-то не смешно? И все-таки факт остается фактом – Никита нашел дом с совами. А я, выходит, поставила сама