Цельсиус - Андрей Гуртовенко

– Выходит, пьеса моя не так уж плоха – да, Константин Николаевич? Если вы так упорно не желаете выпускать ее из рук.

– Мои желания здесь совершенно ни при чем, – Хуторянский откинулся на спинку кресла – похоже, этот разговор начинал его всерьез утомлять. – Так написано в договоре, который ты заключил с театром.

– А еще там написано, что за пьесу мне должен быть выплачен гонорар. А получил я только аванс – двадцать процентов от общей суммы.

– А еще есть знаменитая дилемма – слава или деньги.

– То есть вы мне все это время, получается, славу предлагали? Причем забесплатно?

Повисла пауза.

– Ну хорошо, – сказал Хуторянский, неохотно отрываясь от спинки кресла в направлении дальнего края стола. – Хорошо.

Он снял трубку со стоящего на столе телефонного аппарата и уже через несколько мгновений разговаривал с главным бухгалтером театра.

– Ну вот и все, – сказал худрук, закончив говорить по телефону. – Оставшуюся часть гонорара за пьесу ты должен получить завтра-послезавтра. Теперь можно считать вопрос закрытым? Что на это скажет твоя ригидность аффекта?

Я оторопело рассматривал начавшее понемногу оживать лицо худрука, было ощущение, что за неимением коньяка он выпил сегодня все мои силы. И что это еще за странь господня, я не понимаю? Какого черта я тогда вообще влезал в долги, зачем устраивался работать в «Цельсиус»? И почему Хуторянскому так не хочется расставаться с моей пьесой?

– Никита, послушай, – теперь передо мной сидел тот самый Хуторянский, которого я всегда знал, – что бы ты там себе ни думал, я забочусь прежде всего о тебе и о твоем будущем. И пьесу эту твою я оставляю себе только потому, что ее постановка – неважно, в нашем театре или где-то еще – повредит твоей карьере. Только поэтому.

Я поднялся – больше разговаривать не о чем, теперь даже в суд идти бессмысленно, театр выполнил передо мной все прописанные в договоре обязательства. Эх, Кристина, не сыграть тебе главную роль. По крайней мере, не в «Музыке»…

– Никита, постой, – сказал Хуторянский, когда я уже взялся за ручку двери. – Во вторник мы играем твоего «Журавлева в небе», в последний раз в этом сезоне. Приходи, все будут тебе рады.

Не прошло и десяти минут с того момента, как я вышел из кабинета Хуторянского, не успел я еще отойти от здания театра, как мне позвонила Кристина. Словно у нее была своя агентурная сеть в театре или даже круче – она каким-то образом умудрилась поставить камеру наблюдения в кабинете худрука. Которая, впрочем, не писала звук – иначе зачем бы тогда ей звонить мне и спрашивать, что сказал Хутор? Я честно передал ей содержание нашего с худруком разговора, ненароком подумав, что все это вполне могло оказаться банальной проверкой – в случае если камера Кристины в кабинете Хуторянского все же записывала звук.

– И что ты намерен делать? – спросила меня Кристина, когда я закончил рассказ.

– А что я могу теперь сделать? Юридически здесь все чисто, в договоре ни слова не говорится про постановку пьесы.

– И что, ты вот так просто возьмешь и сдашься?

– Нет, конечно, не так просто. Я сделаю это за деньги, за полностью выплаченный мне гонорар. А главное, за очень ценный опыт – никогда больше не отдавать никому исключительные права на пьесу.

Кристина на какое-то время замолчала, словно мысленно перебирала находящиеся в ее распоряжении роли, а когда заговорила вновь, ее голос был уже совсем другим – мягким, податливым, щедро пропитанным намеками и подтекстом. Все-таки актриса она не самая плохая.

– Ник, нам нужно встретиться. Встретиться и все это… обсудить, – сказала Кристина, и эта ее обильно интонированная фраза содержала в себе все: и обнаженные безупречные ноги балерины, и маленькую отзывчивую грудь, и минет, и негромкие всхлипы-полушепоты…

Я с усилием отогнал от себя чересчур физиологичное наваждение и сказал:

– Я тебе позвоню.

– Ты придешь во вторник на «Журавлева в небе»? – спросила Кристина.

– Не знаю еще, – сказал я. – Но, думаю, вряд ли. Как-то мне совсем не хочется пока появляться в театре.

– Жаль. Если вдруг передумаешь, дай мне знать. Слышишь?

Я слышал, да, но не только Кристину – в динамике телефона коротко пропищало оповещение о втором входящем вызове, я взглянул на экран и превратился в каменное изваяние.

– Але? Ник?

Кристина была все еще здесь, я сделал над собой усилие и несколько скомканно, но настойчиво проводил ее до выхода из нашего с ней телефонного разговора. Затем сосредоточился, попытавшись хотя бы немного усмирить участившееся биение сердечного ритма, и только после этого провел мгновенно онемевшим пальцем по экрану смартфона.

Я ждал ее звонка со вчерашнего вечера, я все это время держал телефон в поле зрения, но ничего не происходило, и эта незаконченность давила на меня сильнее всего. Какой бы дурацкой ни была история, у нее обязательно должен быть финал. Как бы ничтожны ни были мои шансы, только Жанна могла их окончательно обнулить. И вот теперь, когда она все-таки позвонила да еще и извинилась за то, что накануне не смогла прийти (значит, я все-таки сумел отыскать ее дом!), я без малейших колебаний выложил на игровой стол свой последний, до сих пор никем еще не перебитый козырь. Я пригласил ее в театр, ни словом не обмолвившись о том, что во вторник будут ставить мою пьесу, – такие неприступные ледяные крепости, как Жанна, берут только внезапной лобовой атакой.

Если, конечно, вообще берут.

Она

В театр, я сегодня иду в театр.

Я повторила эту фразу, наверное, уже раз десять. Но всякий раз она била меня легким электрическим током. Все-таки я не была там очень-очень давно. Двадцать три года, если быть точной, – я посчитала. С тех самых пор, как папа бросил нас и уехал в Москву.

А с другой стороны – почему бы и нет? Ведь столько времени прошло, больше двух десятилетий, целая жизнь. Пора бы уже переступить через все это. И что это еще за фобия такая – боязнь театра?

К тому же во второй раз не прийти на свидание с Никитой я не могла. Нет, наверное, могла. Но не хотела. Да и кто вообще мог предположить, что он пригласит меня в театр? Не успела я сказать, что хотела бы загладить свою вину. И что согласна встретиться на его условиях. Как сразу же услышала: «Тогда