Цельсиус - Андрей Гуртовенко

– Так сколько? – кожа на лице РОПа натянулась и посерела.

– Я же вам уже говорил – у меня были дела вне офиса, похоже, наклевывается очень крупный заказчик…

– Что за заказчик?

– ЛеньСпецСМУ.

– И каковы шансы, что они подпишутся? – Борис Сергеевич пропустил мимо ушей брошенную в него шутку, по-моему, довольно смешную.

– Как обычно – шестьдесят на шестьдесят.

– Может, хватит уже паясничать? – РОП сделал паузу, словно в ответ на эту его просьбу я действительно должен был совершить какое-то определенное действие. – Не зря я с самого начала был против того, чтобы брать тебя в отдел. Ты уволен, Дашкевич.

– Как, уже?

– Я абсолютно серьезно сейчас говорю. Твой испытательный срок подходит к концу, продажи у тебя нулевые. Ты не справился.

– Какая чудовищная справедливость. И все равно – я бы на вашем месте не торопился меня увольнять.

– Вот когда будешь на моем месте…

– Но ведь я не о себе беспокоюсь – о вас. Каждый день просыпаюсь утром и думаю: как там Борис Степанович?

– Я Борис Сергеевич.

– Тем более. Разве вы не понимаете, Борис Сергеевич, ведь я талисман вашего отдела. Как можно уволить талисман?

– Дашкевич…

– Нет, правда, Борис Сергеевич, я тоже абсолютно серьезно сейчас говорю. Вот скажите, на сколько выросли продажи отдела с того момента, как я появился?

– Да какая разница, на сколько они выросли, твои-то продажи нулевые! – РОП начинал терять терпение – сам виноват, кто вообще так увольняет сотрудников, детский сад какой-то.

– Эх, Борис Сергеевич, Борис Сергеевич. Правду говорят – нет совести печальнее на свете.

Борис Сергеевич честно попытался осмыслить мою последнюю фразу, не осмыслил и, сухо проинформировав меня о том, что трудовую книжку я могу забрать у эйчаров, вышел из переговорной.

Я выждал пару минут и последовал примеру теперь уже бывшего начальника.

Она

Я чуть было не опоздала. И пробки здесь были ни при чем. Все неожиданно уперлось в выбор платья. Даже странно. Обычно это не занимает у меня много времени. Да и о чем здесь особенно думать? Но в этот раз – нет. Я стояла в гардеробной, перебирала платье за платьем, и все без толку. Проблема казалась чересчур сложной. Почти неразрешимой.

Я понятия не имела, в чем сейчас ходят в театр.

Прошел, наверное, час, прежде чем я определилась. Решила для себя, что стилистически буду ориентироваться на торжественный прием в честь открытия выставки в какой-нибудь галерее. Это сработало, и я смогла наконец отобрать несколько подходящих вариантов. И тут я вспомнила про Никиту. Вспомнила и остановилась. Вот ведь черт. Мне нельзя выглядеть чересчур шикарно. Еще подумает что-нибудь не то. Например, что я придаю нашей встрече значение. Достаточно того, что я вообще с ним встречаюсь. Значит, никаких откровенных нарядов. Никаких вырезов и обнаженных плеч. Я с сожалением отложила в сторону несколько платьев-бюстье и их вариаций. Впрочем, платья с запа́хом тоже придется вычеркнуть. Сдержанность, сдержанность и еще раз сдержанность. Но и в крайности деловых костюмов впадать все же не стоит. Тогда что?

Я отыскала темно-синее платье-футляр, сравнительно новое. Приложила его к себе. Выбрала подходящие под цвет платья туфли на высоком каблуке. Затем надела платье и туфли, покрутилась перед зеркалом – в принципе, неплохо. Грудь полностью скрыта, нет даже намека на декольте. Но линия талии хорошо обозначена и длина вполне комфортна – на уровне коленей, в театре ведь придется сидеть. А вообще – носить, конечно, совершенно нечего.

Такси остановилось напротив здания театра без десяти семь. Впритык. Еще немного, и можно было совсем не приезжать. Я мало что помнила из того времени, когда в детстве ходила с мамой в театр. Но то, что на спектакль нельзя опаздывать, я не забыла. Просто не пустят в зрительный зал.

Водитель заглушил двигатель и терпеливо ждал. Его затылок и воротник джинсовой куртки распространяли в салоне ощущение хорошо сделанной работы. Я же позволила себе еще несколько секунд неподвижности. Рассматривала через стекло здание театра и не двигалась.

Выкрашенные в розовый цвет деревянные панели на фасаде. Три белые входные двери с расстекловкой в верхней трети. Довольно, впрочем, примитивной. И колоннада у входа – куда же без нее. Коринфский ордер, стандарт эпохи классицизма. На тимпане треугольного фронтона – непременные маски, лира, музыкальные инструменты. Чтобы развеять малейшие сомнения: ты в театре. Да, спасибо, но это я и без подсказок знаю.

Я в театре.

Водитель пошевелился. Обозначил свое присутствие. Пора было идти.

Щелкнула застежка-магнит на клатче. С едва слышным скрипом открылась дверца автомобиля. Я шагнула на вымощенную плиткой площадь. Еще раз посмотрела на коринфские колонны. Надела солнцезащитные очки. И, подгоняемая вконец обнаглевшим июнем, направилась к входу в театр.

Никита ждал меня внутри, на контроле. С билетами и с какой-то непростой улыбкой на лице. В джинсах, в рубашке и пиджаке. С неизменным шарфом, предназначение которого было теперь мне известно. Я даже ненадолго засмотрелась на него. Задержала взгляд на его лице, неожиданно показавшемся мне чуть ли не артистичным. С виду ни за что не догадаешься, что работает в отделе продаж.

Мы поздоровались, и в этот момент прозвучал второй звонок. Цейтнот – лучшее средство от рефлексии. Я едва успела зайти в туалетную комнату. И уже через несколько минут мы сидели на своих местах. Никита купил билеты в первый ряд – сцена была чуть ли не в двух метрах от нас. Я обернулась, оглядела расположившийся за спиной зрительный зал, прислушалась к себе. К своим ощущениям. Но не почувствовала ничего особенного. Мне почему-то казалось, что стоит мне только войти в театр, как я тотчас утону в воспоминаниях. О своем детстве. О папе. О спектаклях, в которых он участвовал. И о наших с мамой походах на эти спектакли…

Но, видимо, я не была в театре слишком уж долго, и воспоминания в конце концов просто выдохлись. Чересчур отдалились от меня, сделались неразличимыми. Так что все мои опасения оказались преувеличенными. Настолько, что я даже ощутила что-то вроде разочарования. Чуть ли не обмана. Своих ожиданий. Как, впрочем, и зрения. Потому что свет в глазах начал тускнеть, зрители у меня за спиной прекратили переговариваться. И в наступившей темной тишине я вдруг уловила едва заметные теплые волны. Исходящие от сидящего рядом со мной Никиты. Которого я так и не успела спросить, как он сумел узнать про дом с совами.

Спектакль назывался «Журавлев в небе». К своему стыду, я даже не удосужилась