Цельсиус - Андрей Гуртовенко

С горящими щеками и лбом. С влажными ладонями. В которых торопливо превращаются в теплую мутную влагу последние остатки глетчерного льда.

Разбитая кукла. Вот кто я такая.

Я разбитая кукла.

Я разбилась вчера. На сцене театра. Я надеялась, что за ночь склеюсь обратно. Вновь стану целой. Но я не склеилась. Я не стала. И вместо льда у меня в груди теперь талая вода. Время от времени она подступает к горлу. И тогда мне приходится делать над собой усилие, чтобы опять не разрыдаться.

Наверное, это Никита чем-то меня заразил. Даже не через поцелуй, еще раньше – одним своим прикосновением. Что-то проникло в меня через его обжигающе горячую ладонь. Через его кожу.

И через губы.

Он никакой не продажник, нет. Он пишет пьесы. Может, просто подрабатывает в «Цельсиусе», не знаю. Оказалось, что это никакой не секрет. Нужно было всего лишь почитать про спектакль в сети. И тогда бы я все узнала. Узнала, что его зовут Никита Дашкевич. Что «Журавлев в небе» – это его дебютная пьеса. И что она уже несколько месяцев с успехом идет в театре, спектакль даже номинировали на «Золотую маску».

И вот теперь Никита чем-то меня заразил. И это что-то никогда больше не позволит моему льду замерзнуть. Никогда больше не даст мне стать прежней. Хотя бы потому, что теперь я могу видеть папу. И пусть у меня нет ни одной фотографии отца. Пусть я понятия не имею, где он сейчас. Зато я могу его видеть. Видеть его улыбку, его ямочку на подбородке. Небольшой шрам, проходящий через левую бровь, что делает ее немного приподнятой, а лицо папы – всегда слегка удивленным. Видеть его короткую стрижку – чтобы удобнее было надевать парики. Его изящные, но сильные руки. Длинные узкие ладони, тонкие пальцы. Могу видеть, как эти руки поднимают меня вверх. Резко и неожиданно. Вверх. И как там, в самой верхней точке, я отрываюсь от папиных рук и лечу. Теряю контакт с этим миром. И лечу. Сначала вверх, затем – почти сразу – вниз. Через внезапную щемящую невесомость. Через острый приступ радости и счастья. И еще страх. Хоть и совершенно необоснованный, иррациональный – страх. Что папа не успеет меня поймать. Не сможет вовремя подхватить меня своими сильными руками. Но он всякий раз это делает. Всякий раз ловит меня в свои объятья. И я смеюсь. Я захлебываюсь от смеха. И прошу еще. Еще и еще. И еще.

Я снова заплакала. Снова разрыдалась, уткнувшись в подушку. Сколько же во мне этой жидкости? Этой талой воды. Откуда она вообще берется? После вчерашнего приступа на сцене я думала, что больше никогда уже не расплачусь. Слишком уж много вышло из меня солоноватых, обжигающих веки слез. И вот я снова реву. Именно реву, по-другому не скажешь.

Я даже не поняла, как снова заснула. Как провела в кромешной темноте и беспамятстве несколько утренних часов. Сон пришел, когда кончились слезы. Сам собой. Без приглашения. И каких-либо альтернатив. И я бы, наверное, так и проспала до вечера, но меня разбудил телефонный звонок. Звонила Вероника, она осторожно, с легкой тревогой в голосе поинтересовалась, появлюсь ли я сегодня в офисе. И если появлюсь, то в котором часу. Я взглянула на часы: начало первого. Совещание с ведущими закончилось, не начавшись. Почему-то это не вызвало у меня никаких эмоций. Я спросила Веронику, есть ли сегодня что-нибудь срочное. «Нет, – сказала Вероника. – Ничего. Если не считать вашей встречи с Котоминым».

Я проснулась. Резко и окончательно.

Мне только Котомина сегодня не хватало. Вот ведь черт. Черт. Черт. Черт.

Я сказала Веронике, что в бюро сегодня уже не приеду. Затем поднялась и отправилась в душ. Даже без зеркала я чувствовала, как болезненно распухла кожа вокруг глаз. И если я все же собираюсь вечером выйти из дома, приводить себя в порядок нужно уже сейчас.

Встреча с Котоминым была назначена на восемь вечера. Но я добралась до дома олигарха на Крестовском только к половине девятого. Специально не стала торопиться. Знала, что теперь Котомин будет ждать меня столько, сколько понадобится. И даже дольше.

Я припарковалась, заехав колесами на тротуар. Сверилась с адресом. Из будки возле ворот тотчас вышел охранник с обветренным лицом и цепкими глазами. Постоял, посмотрел в мою сторону. И направился к машине.

Пора было идти. Я в последний раз посмотрела на себя в зеркало заднего вида. Отщелкнула ремень. Оправила платье на коленях. Толкнула податливую дверцу автомобиля. Моя уверенность в себе исчезла вместе со льдом. Поэтому сегодня пришлось прибегнуть к суррогатам. Из которых самым подходящим было безразличие. Я даже надела то же самое белое платье, в котором Котомин меня уже видел. Чтобы у него не возникло ни малейших сомнений, насколько мне все равно.

Дом был стандартным. Стандартным для Западной Европы. Два этажа, плоская крыша, выступающая козырьком над фасадом. Поддерживаемая пилонами летняя терраса, встроенный подземный гараж. Много стекла. Красный и желтый кирпич. Вставки из мореного дерева. Модернизм с налетом эклектики. Чем-то похожим застраивают богатые районы европейских городов. Только там эти дома обычно вынесены за городскую черту, поближе к природе. Туда, где тихо, чисто, спокойно. То же самое, построенное в центре пятимиллионного мегаполиса, выглядит чуть ли не как авангардистское высказывание. Плюс десятикратно задранный ценник за квадратный метр. Квинтэссенция Крестовского острова.

Охранник предложил мне поставить машину во внутреннем дворе, за воротами. Я отказалась. Он пожал плечами, но ничего не сказал. Молча проводил меня до дверей.

Внутри дом не выглядел особенно обжитым. Только отдельные помещения. Например, гостиная, где меня и встретил Котомин. Было видно, что он здесь не живет. Наверное, лишь изредка привозит сюда своих шлюх.

Посреди гостиной стоял накрытый стол. Горели свечи. В ведерке поблескивала мельчайшими каплями охлажденная бутылка шампанского. Все как в лучших домах. Или правильнее говорить – в борделях?

Интерьер гостиной выглядел дорого и вместе с тем избыточно. У нас в городе есть десятки контор, которые готовы сделать клиенту «красиво». И даже «очень красиво», были бы деньги. Набившие оскомину многоуровневые потолки. Непонятно зачем наделанные ниши в стенах. Затейливая подсветка без ярко выраженного визуального центра. Явная асимметрия в расположении мебели. Ничем при этом не сбалансированная.

Правда, один предмет в гостиной меня неожиданно заинтересовал. Я даже подошла поближе. Черные стальные подпорки. Дуга каркаса из хромированных стальных трубок. Затянутая черной кожей гнутая поверхность. Элегантный валик-подголовник в форме цилиндра. Машина для расслабления.