Цельсиус - Андрей Гуртовенко

В первые минуты представления я придирчиво рассматривала декорации. Машинально прикидывала, что бы я сделала по-другому. Отмечала огрехи освещения. Искала и находила ненатуральность в игре актеров. Втайне радовалась при виде все новых и новых доказательств. Того, что я на самом деле ничего не потеряла от нашего семейного театрального табу. Что театр – это не жизнь. Это сплошное надувательство. И поначалу я неплохо справлялась с этой задачей. Ровно до того момента, как неожиданно для самой себя с головой провалилась в происходящее на сцене.

Главного героя звали Виктор Журавлев. У него была жена, крупная блондинка с красивым округлым лицом. Работа, связанная с частыми командировками. А еще мать с сестрой, которые живут в Иркутске, откуда Виктор много лет назад уехал в Петербург. Виктор страдает тяжелой формой аэрофобии. Но поскольку его работа требует частых авиаперелетов, он выдумал себе целый предполетный ритуал. Накануне вылета он всегда звонит маме. И та говорит ему, что все с ним будет нормально. Что она будет за него молиться. Виктор верит в свой ритуал. Он всерьез считает, что пока мама молится за него, с его самолетом ничего не случится. И только поговорив с мамой, он в состоянии переступить через себя и подняться на борт авиалайнера. Но однажды случается непредвиденное. Перед отъездом в командировку Виктор, как обычно, разговаривает по телефону с мамой. Но на обратном пути его самолет едва не разбивается при посадке. В аэропорту Виктор не успевает еще прийти в себя от пережитого ужаса, как ему звонит сестра и сообщает, что мама попала в больницу. У нее инсульт, она без сознания в палате интенсивной терапии, и прогнозы очень плохие. Поезд до Иркутска идет несколько дней, а значит, Виктору опять нужно лететь. Только теперь без маминой помощи. А значит, без каких-либо гарантий, что самолет продержится в воздухе хотя бы полчаса после взлета. Почти сутки Виктор не может ни на что решиться. По телефону он выслушивает упреки сестры, подвижной, острой на язык брюнетки с фигурой балерины. Он ссорится с женой, вступает в необязательный конфликт с начальством. И вот в самом финале Виктор Журавлев все-таки отправляется в аэропорт, навстречу – он почти уверен в этом – своей неминуемой гибели…

Я не помню, когда в последний раз теряла два часа времени. Наверное, только когда рисовала. И то это случалось со мной очень редко. Может, всего несколько раз.

Зажегся свет, из-за моей спины на сцену обрушились аплодисменты, и только в этот момент я неожиданно вспомнила. Что я в театре. Что это был спектакль. И что я здесь не одна. Я повернулась к Никите. Он был уже на ногах и самозабвенно аплодировал. Я тоже поднялась, встретилась с его светящимся взглядом, и Никита мне улыбнулся.

Актеры на сцене купались в овациях. Они брались за руки, подходили к краю сцены и кланялись. Затем отходили назад. Перегруппировывались. И вновь приближались к зрительному залу. Мимо нас прошли несколько человек с цветами. В основном мужчины. Почти все букеты достались актрисе, игравшей жену главного героя. Она улыбалась, с достоинством и вместе с тем немного смущенно. Посылала кому-то в зале воздушные поцелуи. Под конец все занятые в спектакле актеры подошли к краю сцены. Только теперь они не держались за руки. Они сами аплодировали. Аплодировали и смотрели куда-то в зал. Их восхищенные взгляды сходились в одной точке. И я вдруг поняла, где находится эта точка. Это я. Вернее, почти я…

Никита повернулся ко мне и взял меня за руку. Я вздрогнула. От неожиданности. И еще от того, что его ладонь оказалась очень горячей, чуть ли не обжигающей. Актеры стали хлопать сильней. Послышались крики «браво». И тут…

Было ощущение, что я сплю и никак не могу проснуться. И в этом сне мой спутник только что сошел с ума.

Никита дернул меня за руку и куда-то повлек – через овации, через несколько невысоких ступенек, через замедляющее всеобщее внимание.

Я очнулась, только когда оказалась на сцене. Никита не отпускал мою руку. И его покалывающее, тягучее тепло беспрепятственно проходило сквозь мою кожу. Двигалось вязким потоком вверх по руке. К притихшим в недоумении остаткам ледяных кристаллов в груди.

От слепящего света прожекторов тотчас заболели глаза. Бесчисленные лица в зрительном зале мерцали, сливаясь в неотличимые друг от друга пятна. Аплодисменты пульсировали в ушах. Они обзавелись отчетливым ритмом. Синхронизировались. Спрессовались в оглушительные удары через равные промежутки тревожной безвоздушной пустоты. Ладони сотен людей настойчиво били по тяжелой, заколоченной ржавыми гвоздями двери. Раскачивали ее. Пытались ее расшатать. Сдвинуть с места. И эта дверь начала понемногу поддаваться. Начала трещать. Вибрировать и содрогаться. Кто-то из артистов на сцене, прямо рядом со мной, вдруг что-то пронзительно крикнул. И в этот момент дверь распахнулась. Со скрипом, с болезненным треском. С надрывом.

И я увидела себя. Пятилетнюю светловолосую девочку, стоящую рядом с мамой в глубине зрительного зала. До боли отбивающую свои звонкие маленькие ладошки. Для папы. Для улыбающегося и такого довольного собой папы. Он стоял на сцене и с наслаждением вбирал в себя грохочущие аплодисменты. Кланялся, смотрел на зрителей. Прямо как я сейчас. Подходил к краю сцены, брал из рук женщин цветы. Ловил наши с мамой восхищенные взгляды. И был счастлив. Был абсолютно, непререкаемо счастлив…

Так вот, оказывается, каково это – стоять на сцене. Чувствовать власть над людьми. Пусть всего пару минут. Но зато власть абсолютную. Когда кажется, что аплодирующие тебе люди готовы на все. Стоит их лишь попросить. Указать направление. Позвать за собой. Все эти сотни людей. Таких разных. Непохожих. Со своими жизнями, желаниями, радостями. Все они теперь твои. На несколько коротких минут, но твои.

Периферийным зрением я уловила какое-то движение сверху. И уже через несколько мгновений стремительно опустившийся занавес отрезал меня от зрительного зала. От аплодисментов, от обращенных ко мне лиц. От ярких прожекторов, оставивших после себя временную слепоту. Ничего этого вдруг не стало. Занавес обрубил тысячи нитей. Разомкнул сотни устремленных на меня взглядов. И даже окружавшие нас актеры куда-то пропали со сцены.

Чувствуя подступающую слабость, я повернулась к Никите. Он уже не улыбался. Он выглядел непривычно серьезным. У меня к нему было столько вопросов, что я не знала, с чего начать. Я замешкалась, всего на секунду замешкалась. И в следующее мгновение оказалась у него в объятиях. Я почувствовала его горячие