Цельсиус - Андрей Гуртовенко

я все-таки встал и дошел до ванной, с тревогой взглянул на себя в зеркало – шрам был на месте – и на несколько минут залез под горячий душ, который, впрочем, не оправдал сегодня моих ожиданий.

День выдался солнечным и по питерским июньским меркам чуть ли не жарким – спасибо расщедрившемуся термометру за окном и его градусам Цельсия. Я оделся – как можно теплее, но при этом так, чтобы не выглядеть начинающим городским сумасшедшим, – и вышел из дома.

Пошатываясь, словно пьяный, я два часа бесцельно бродил по улицам и набережным каналов, но солнечные инъекции северного лета – как и положено разоблаченному плацебо – совершенно на меня не действовали. Вчерашний вечер по-прежнему оставался для меня ледяной застывшей массой – весь, кроме того единственного, чего я уже и так никогда не забуду, – поцелуя Жанны. Так что я все наматывал и наматывал круги по городу, по каким-то совсем уже незнакомым улицам, снова и снова оживляя в памяти вкус ее губ. Вспоминая неожиданное, как разряд тока, прикосновение подрагивающего, с мятным привкусом языка, свое изменившееся дыхание, свою навсегда изменившуюся жизнь. Возвращаясь снова и снова в тот самый момент, когда стремительная ледяная волна пронзила меня насквозь и я начал жадно глотать ее дыхание, захлебываясь чистым, дистиллированным счастьем.

Воспоминание о поцелуе было реалистичным и подробным, но вместе с тем каким-то незаконченным. Всякий раз оно ускользало от меня в самый последний момент, словно я упускал из виду что-то очень важное, что-то эфемерное и неуловимое, как облачко пара в неподвижный морозный день. Мои руки и ноги опять онемели, прямо как в сегодняшнем утоплении-сне, я мог поклясться, что слышу плеск черной воды в полынье, и каждое новое видение Жанны вспыхивало на экране внутреннего взгляда вымораживающими всполохами северного сияния. Мне нужна была помощь, пора уже было признаться себе в этом – мятный поцелуй самой красивой женщины в мире что-то во мне надломил, и одному мне с этим было не справиться.

Я остановился и попытался сориентироваться, насколько далеко забрел в своем прогрессирующем обморожении, но улицы отказались играть со мной в поддавки, превратив свои названия в топонимические шарады. Пришлось доставать телефон, открывать карту и ждать GPS-подсказок, после чего я, не раздумывая, вызвал такси.

Добравшись до дома, я первым делом отыскал загранпаспорт и провел несложные арифметические вычисления – от моей шенгенской визы оставалось еще четырнадцать дней, и один этот факт резко улучшил и кровоток в конечностях, и настроение. Когда замерзаешь, нужно хвататься за любую идею, особенно если ее, словно веревку в прорубь, из последних сил бросает тебе обледеневший рассудок. Я открыл ноутбук и поступил так, как нашептывал мне последние полчаса едва ворочающий языком внутренний голос, – попросил о помощи бесконечно далекое мальтийское солнце.

Она

Я опять здесь. Опять. На огромной, застеленной снегом кровати. Такой белой, что режет глаза. Как же давно я здесь не была!

Холод проникает в меня со всех сторон. Но больше всего его внизу. Там, где в обычных помещениях пол. Я не знаю, есть ли здесь пол. И если есть, то какой. Ламинат ли, дубовый паркет, кафель, доски или же просто камень. Все это не так уж и важно. Гораздо важнее, на чем все это покоится. Мне представляется, что прямо подо мной глетчерный лед. Лед, зародившийся на материке, но со временем сползший в океан моих снов. И дрейфующий теперь в нем. Величаво покачивающийся. Убаюкивающий.

В моей груди все замирает. Я счастлива, я в предвкушении. Еще ничего не произошло, ничего не случилось. Но я знаю точно: это неизбежно. Это здесь, рядом. Наползает на меня со всех сторон. Беспокоит, заставляет обмирать.

Лед.

Сперва это только поверхность воды. Гладкая и безмятежная. Но я знаю, что это только начало. Температура воздуха заметно ниже нуля. А значит, это только начало. Все начинается с небольших кристалликов льда. Они маленькие, совсем крошечные. Поэтому могут принимать любую форму. Пластинки, звездочки, столбики, зерна. Кристаллы неопределенной формы.

Температура опускается ниже. Морозный воздух придирчиво изучает ледяные зародыши. Его не устраивает их размер. И отсутствие формы. Ему претит само это слово – неоформленность. Ни-во-что-не-вовлеченность. Он снова и снова проходит по поверхности воды. Понижает градус. Сгущает и обездвиживает. Зародыши начинают слипаться. Превращаются в ледяные иглы. В небольшие ледяные пластины.

Постепенно их становится больше. Они сталкиваются друг с другом. Смерзаются. И совсем скоро на поверхности воды появляется серовато-свинцовый слой ледяного сала. Я замираю в восхищении. Еще немного, и эта подвижная кашеобразная субстанция застынет единым сплошным полотном. Превратится в ледяную корку. В то, что называется нилас. В то, из чего со временем вызреет настоящий лед. Сначала молодой, тонкий и серый. Но со временем все более толстый. С мерцающим голубоватым отливом.

Но тут что-то происходит. Что-то идет не так. Замерзание останавливается. Замирает. За секунды до появления смерзшегося окаменелого массива. Я с беспокойством всматриваюсь в ледяное сало. И поначалу ничего не вижу. Но проходит несколько напряженных мгновений, и я замечаю пятно. Оно тревожного красного цвета. Как кровь. Только это не кровь. Это хуже. Оно только выглядит как намокшая плотная ткань. Притворяется. Потому что…

Это занавес. Занавес из театра.

Я с удивлением рассматриваю странный красный лоскут, непонятно как пробравшийся сюда через толщу вечной зимы. Единственное яркое пятно в этой комнате. Настолько яркое, что от него не оторваться. Не отвести взгляда. Не вспомнить, зачем я здесь.

И тут раздается треск. Я слышу жуткий, разрезающий все вокруг звук. Я в ужасе смотрю по сторонам. Но не вижу ничего, что могло бы его вызвать. Как будто этот треск во мне. Это я ломаюсь, рассыпаюсь, крошусь.

Затем треск прекращается. И от этого становится еще страшнее. Потому что теперь я вижу. Вижу, как оплывают, подобно свечному воску, ледяные стены. Как деформируется, страшно провисая, потолок. Как вся эта огромная комната изо льда приходит в зловещее вязкое движение.

Я понимаю, что мне нужно встать. Нужно вскочить с моего снежного ложа и бежать. Дверной проем сильно деформирован, но еще не обвалился.

Но я не могу. Я не в состоянии. Я не могу.

Ни пошевелиться. Ни закричать.

Ни хотя бы в ужасе закрыть глаза. Чтобы не видеть, как плавится мое сознание. Которое вот-вот окажется погребенным под грудой тяжеленных ледяных глыб.

Меня пробивает пот. В первый раз в жизни. Еще секунда, и моя ледяная комната разрушится. Еще секунда…

…и я просыпаюсь.

В растерянности. В недоумении.