Цельсиус - Андрей Гуртовенко

отожмет у него бизнес. Слишком уж Руслан стал непредсказуемым. Или наоборот – чересчур предсказуемым? Ведь люди, страдающие алкоголизмом и секс-аддикцией, просчитываются на раз-два-три.

– Я хищник, понимаешь? Охотник, – сказал Котомин. – Мне не интересна вся эта лабуда – знакомство, ухаживания… Меня это не возбуждает. Мне нужно загнать жертву в угол. И там спокойно ее пристрелить. Минимизируя тем самым риски. Точно так же, как в бизнесе.

Котомин замолчал.

Хищник, говоришь? Охотник? Одноклеточный охотник, новый биологический вид.

Я посмотрела на Котомина. Но не в глаза, нет. Там мне уже нечего было искать. В точку между бровями. Туда, где кончается переносица. Туда, куда метится любой профессиональный снайпер.

– Вальдек, а ты ничего не попутал, нет? Я тебе кто – девочка из эскорт-сервиса? Минетчица из Инстаграма?

– Жанн, послушай…

– Да сам себя слушай… Тоже мне, хищник нашелся, – я взяла со стола сумочку. – Ну много у тебя денежек. Ну хорошо, молодец. Купи себе вон яхту новую. Или самолетик, которого у тебя еще нет. Но с чего ты вдруг решил, что все твои миллиарды дают тебе право засунуть в меня свой член?

«Наверняка такой же короткий и вялый, как ты сам, я в этом уверена», – добавила я про себя.

– Ты не можешь сейчас просто взять и уйти, – сказал Котомин, его лицо стало жестким и некрасивым. Каким-то уродливо несимметричным.

– Увы, Вальдек. Могу. На что бы ты там ни рассчитывал, боюсь, ты упустил самое главное – это компания Руслана. Рус-ла-на. Так что иди его и трахай, я-то здесь при чем? Тем более что он совсем не против. И ты не хуже меня это знаешь, сам ведь подкладывал ему мальчиков в постель. А я в R.Bau всего лишь управляющий. Наемный работник. Не будет компании, не будет работы. Неприятно, но не смертельно.

На этих словах я развернулась и направилась к выходу, чувствуя, как от напряжения начала пульсировать жилка на правом виске.

– Жанна, ты не поняла, – что-то в голосе Котомина заставило меня остановиться и снова встретиться с его взглядом – с отточенным, стальным взглядом человека, не упустившего в своей жизни ни одного лакомого бизнес-актива. – Я предлагаю R.Bau тебе. Тебе, понимаешь? В обмен на то, чего хочу я.

Он

В аэропорту меня уже ожидали – я сразу же их узнал, выхватил из толпы встречающих в терминале прибытия опытным натренированным взглядом: огромное мальтийское солнце, парное молоко густого неповоротливого воздуха, приправленное отголосками морского бриза, и я сам – вернее, та изрядно подзабытая версия меня самого, что никогда не возвращалась с Мальты в Петербург.

Не успел я еще добраться до отеля в Валлетте, как сознание уже полностью вернулось ко мне, привело с собой зашкаливающую, пульсирующую в висках эйфорию от того, что я снова в состоянии контролировать свое тело. И не только окоченевшие после театра конечности и замерзшая в камень диафрагма стали опять подвластны мне, но и мои мысли и память, отогревшись, пришли в привычное беспокойное движение, обнаружили одновременно и глубину, и расширяющееся беспрепятственно внутреннее пространство. Всего пара часов на Мальте, и мой ледяной брус ощутимо подтаял в нижней части, заскользил от одного внезапно выхваченного из темноты воспоминания к другому.

Словно заснеженный мираж, Жанна появилась в вестибюле театра, и мой безупречный, скрупулезно выстроенный план тотчас растрескался на жутком морозе. Мне казалось, что я все предусмотрел до мелочей, я договорился с актерами, чтобы они вызвали меня на сцену, и все, что мне оставалось, – это постараться сделать так, чтобы Жанна не заподозрила, что я имею отношение к спектаклю. Но выяснилось, что я упустил небольшую, но очень важную деталь – я попросту забыл, что мне два часа придется сидеть рядом с Жанной. Рядом с невозможной, вымораживающей меня до костей Жанной. И по мере того как продвигалось действие на сцене, вся правая сторона моего тела постепенно коченела: рука до самых кончиков пальцев, плечо, правый бок и нога – все то, что находилось рядом с сидящей в соседнем кресле Жанной. Все, что было в останавливающей дыхание близости от ее белых обнаженных рук и шеи, от ее невозможного, невероятного силуэта в отблесках театральной подсветки. Хорошо еще, что она сидела справа от меня, иначе к тому моменту, когда мы должны были оказаться на сцене, мое сердце наверняка превратилось бы в кусок заиндевевшего, в розовых прожилках мрамора.

Потом был поцелуй и все последующее, что я бы предпочел не вспоминать – словно у меня действительно был выбор, что помнить, а что нет. Жанна расплакалась и убежала, а я остался стоять за кулисами обледеневшей изумленной статуей – я ожидал какой угодно реакции на свой поцелуй, но ее слезы совершенно меня потрясли. Я понимал, что мне нужно ее окликнуть, нужно побежать за ней, спросить ее, что случилось. Но тот, кто это понимал, и тот, кто мог сорваться с места, были двумя не знакомыми друг с другом людьми. Я оказался настолько выморожен, что был просто не в состоянии сдвинуться с места. Казалось, в тот день в программе было запланировано два представления подряд, и сразу же после «Журавлева в небе», без каких-либо пауз и антрактов, стартовал еще не дописанный мной «Новый Пигмалион». И вот я, Никита Дашкевич, исполнитель главной роли в собственной пьесе, окаменело застывший в неудобной растерянной позе, парадоксальным образом только что сделал огромный шаг к тому, чтобы соединиться со своей возлюбленной из мрамора и льда.

Привезенный из Петербурга ледяной брус окончательно растаял, и тут память неожиданно подкинула мне еще один потерявшийся элемент из мозаики того вечера в театре: в момент нашего с Жанной поцелуя на сцене мы были там не одни. Все это время за нами наблюдала Кристина, я заметил ее, когда ледяное наваждение убежавшей Жанны немного выветрилось из моего тела. Заметил и предусмотрительно сразу же постарался забыть. Но Кристина была там, теперь я очень отчетливо это помнил – я видел, как она стояла в дальнем углу, у самого выхода со сцены, видел, как блестели ее глаза. И еще я вспомнил, что почувствовал в тот момент, когда понял, что Кристина все видела.

Ничего.

Я не почувствовал ровным счетом ничего из того обязательного списка, что обычно прилагается к разрываемым между людьми отношениям. Скорей всего, из-за того, что нам с Кристиной не осталось уже что разрывать.

Она

Я даже не помню, как оказалась у себя в машине. Как плутала по полутемному