Цельсиус - Андрей Гуртовенко

с тем встревоженный. Шутка ли – я в кои-то веки сама позвонила и захотела встретиться. И не через пару дней, а непременно завтра. Было видно, как ей не нравится отдавать мне инициативу. Но в конце концов она все-таки согласилась. Снизошла до того, чтобы отыскать в рабочем графике полчаса на свою дочь.

Я уже бывала у нее на работе, только в другом бизнес-центре. Дела у итальянцев в России шли на удивление неплохо. Так что не так давно представительство их совместного предприятия перебралось в более просторный и дорогой офис.

Мама отвела меня в переговорную. Ее личный кабинет почему-то не подошел для контактов с ближайшими родственниками. Впрочем, мне было все равно.

Я машинально оценила интерьер. С удивлением отметила, что он вполне гармоничен. Чувствовалось, что работали над ним отнюдь не местные дизайнеры. Видимо, привлекали своих, итальянских. Стены были отделаны светлой древесиной. Одна из них, внешняя, намеренно оставлена кирпичной. Песочного цвета кирпичная кладка покрыта лаком. Мебель – естественно, массивная, из цельной древесины. Под потолком – балки, тоже из древесины, только мореной. Стильно, хотя на мой вкус немного тяжеловато.

– Что-нибудь случилось? – спросила меня мама, едва я закрыла за собой дверь.

Она не стала даже оценивать, как я сегодня одета. Однозначный сигнал, что она не на шутку встревожена моим появлением.

– Нет, ничего, – сказала я.

– Тогда почему такая срочность?

– Просто я уезжаю. Хотела встретиться с тобой до отъезда.

– Да? И куда же ты собралась?

Я сделала паузу. Но не намеренную, нет. Просто сама еще не до конца свыклась с этой мыслью.

– На Мальту.

Я увидела, как зрачки маминых глаз на мгновение расширились. Но она быстро взяла себя в руки.

– И о чем ты хотела со мной поговорить? – спросила мама.

– Может, мы сядем?

Мама сделала неопределенный жест – как знаешь.

Я опустилась на стул. Дождалась, пока мама усядется напротив меня.

– Я была в театре, – сказала я. – В первый раз за двадцать три года.

Мама не отреагировала.

– И знаешь, я поняла, что скучала по этому. Поняла, что мне этого не хватало.

Мама демонстративно посмотрела на часы. Все-таки потрясающая выдержка.

– Жанн, а можно как-нибудь ближе к делу?

– Да, можно. Расскажи мне, пожалуйста, про папу.

Черты лица сидящей передо мной женщины заострились. Даже не так. Вся инвестированная в нее эстетическая медицина в одночасье обесценилась. Выветрилась без следа. И я впервые различила на лице мамы ее настоящий возраст. Все ее пятьдесят три года.

– Мам, послушай, я не прошу каких-то подробностей, о которых тебе неприятно вспоминать. Но скажи хотя бы, как его фамилия. В моем свидетельстве о рождении в графе «отец» написано: Юрий Евгеньевич Борген. Ты много раз говорила мне, что он перебрался в Москву. Но в московских театрах нет актера с такой фамилией. Такого актера вообще нет у нас в стране, понимаешь?

Мама медленно поднялась со стула. Я машинально встала следом, не в силах оторвать взгляда от ее окаменевшего лица.

– Я никогда не следила за актерской карьерой этого ничтожества, – отчеканила она. – Не следила и не собираюсь. Впрочем, я нисколько не удивлена, что ты не смогла найти такого актера. Надеюсь, что он уже давным-давно спился и умер.

Я вспомнила аплодирующих людей в зрительном зале. Сцену, слепящий свет прожекторов. Овации. Крики. Маленькую пятилетнюю девочку с мамой среди зрителей в зале. С восхищением в глазах смотрящих на сцену. Ловящих каждый его взгляд. Каждый жест, каждую улыбку. С восхищением аплодирующих ему. С восхищением и любовью.

– Это так очевидно, – неожиданно для самой себя сказала я. – Ты не представляешь, насколько это очевидно.

– Что очевидно, Жанн?

– Что ты все еще его любишь. До сих пор, спустя столько лет. Если бы не любила, тебя не трясло бы так от одного только упоминания о нем.

Мама с изумлением уставилась на меня. Ее лицо покрылось красными пятнами. Невероятными для ее мраморно-белой кожи. Глаза заблестели, задрожал подбородок. И я вдруг поняла, что еще немного, и я в первый раз увижу мамины слезы. Но вместо этого я вдруг отшатнулась, оглушенная хлестко лопнувшим в голове звуком. Пощечина пришлась слишком высоко, в верхнюю часть моей щеки, задев ухо. И вместо боли от удара узкой быстрой ладонью я почувствовала себя на секунду контуженной.

Боль пришла позже. С задержкой обожгла левую щеку. Вспыхнула раскаленными иглами на лице. Когда мамы в переговорной уже не было.

Он

В прошлые приезды на Мальту я довольно хорошо изучил Валлетту, по крайней мере достаточно, чтобы не ощущать себя здесь туристом. Так что сейчас я мог просто гулять по прямым, словно вычерченным по линейке улицам мальтийской столицы, избавленный от необходимости отвлекаться на норовящие перетянуть на себя внимание городские достопримечательности. Построенные из светло-коричневого, почти желтого туфа дома Валлетты с разноцветными балконами были великолепны. И даже больше – весь этот город действовал на меня словно линза. Собирающая в городских стенах, перенаправляющая на меня силу ослепительного солнца линза, с помощью которой я ощущал его тепло не только у себя над головой, но и со всех сторон, отовсюду. Казалось, сам воздух здесь был несовместим с моим привезенным из Питера холодом, так что немудрено, что от него очень скоро ничего не осталось. Ни внутреннего ледяного онемения, ни – как ни странно – домашних заготовок пьесы о превратившемся в мраморное изваяние Пигмалионе. Именно так – история о Пигмалионе на Мальте совсем не звучала, она почти сразу отправилась из твердых намерений довести ее до финала в самые дальние уголки моей памяти, туда, где пылятся без дела кривоватые недодуманные сюжеты-уродцы. И не то чтобы мне совсем не было жаль практически уже законченную пьесу – нет, было, конечно же было, но я отдавал себе отчет, что не вполне распоряжаюсь своими сюжетами. Это чем-то напоминало источник очень яркого и при этом узко направленного света, этакий фонарь с миниатюрной репликой солнца внутри вместо лампы. Он на какое-то время выхватывал определенный сюжет из подслеповатых глубин, и пока я с помощью этого света мог рассмотреть всю историю целиком, она существовала и могла быть записана. В случае же с Пигмалионом перелет на Мальту изменил направление света, недописанная пьеса ушла в прохладную тень, зато почти каждый день я натыкался теперь в Валлетте на что-нибудь новое. Поначалу я легкомысленно полагался на свою оттаявшую память, но в последний раз все-таки заставил себя все записать.

Это случилось в музее современного искусства. Уже не помню, зачем я туда