Цельсиус - Андрей Гуртовенко

руки у себя на талии, его губы коснулись моих. Мягкие и настойчивые. Жадные и дрожащие. Не отдавая себе отчета, я ответила на поцелуй. Окунулась в его запах, слегка терпкий, с теплым древесным оттенком. Впустила в себя его вибрирующее тепло. И неожиданно поняла, что не могу больше дышать. Разучилась. Вот так вот сразу, в один момент.

У меня закружилась голова. Зашлось, заколотилось в груди сердце. Так сильно, что я перепугалась. Поняла, что еще немного, и я грохнусь в обморок. И еще – что есть только один способ этого избежать. Только один способ не умереть от внезапно накрывшего меня удушья. Глаза защипало, в груди толкнулся клокочущий спазм. Мой лед расплавился, растекся под диафрагмой талой водой. И в этот момент из горла будто выбило застарелую тугую пробку. И сдерживаемые столько лет слезы под давлением в сотни атмосфер вырвались из меня. Оглушили. Обрушились.

Я громко, в голос разрыдалась, с силой оттолкнула от себя Никиту. И убежала со сцены.

Он

Все вернулось на круги своя. В первые секунды у меня еще оставалась иллюзия, что я приноровился, что худо-бедно научился удерживать голову над поверхностью дымящейся на холоде воды. Но то ли одежда окончательно промокла и набухла, то ли мои руки и ноги совсем окоченели, потеряв способность двигаться, только теперь каждый мой вдох заканчивался остервенелым, выворачивающим наизнанку кашлем. Хорошо быть человеком-амфибией, хорошо быть великаном, способным выпить всю воду в Неве, хорошо находиться сейчас где-нибудь совсем в другом месте, хорошо, чтобы все это мне только снилось. Я снова судорожно, до рвоты закашлялся, пытаясь избавиться от стремящихся в легкие потоков обжигающе холодной воды, но тут окоченение добралось до сердца, мое тело остановилось, и я начал неторопливый спуск. На дно, в мягкий ил, в перспективу сначала на пару столетий стать частью русла реки, а потом – при определенном везении – превратиться в густую и вязкую, неразбавленно черную нефть.

Я опускался все ниже и ниже, ни холод, ни удушье больше не беспокоили меня, и когда от проруби над головой осталось лишь небольшое светлое пятно, я увидел ее. Сине-зеленые ледяные глаза, непереносимый вымораживающий взгляд, высокие скулы, разметавшиеся вокруг головы длинные светлые пряди волос – гипнотически медленные и завораживающие, как во сне. Я позвал ее по имени, если только у нее действительно было имя, но она меня не услышала, слова требовали воздуха и свободных от жидкости легких. И тогда я из последних сил попытался дотянуться до нее, до ее лица и волос, до ее взгляда, и меня резко выбросило на поверхность реки, вытолкнуло из ночного кошмара на мокрую от пота подушку.

Пробуждение было болезненным и таким внезапным, что первые несколько секунд я в подслеповатой панике пытался понять, где нахожусь. Наконец моя спальня вернулась на привычное место, я с трудом поднялся на онемевшие, бесчувственные ноги и направился в ванную, чтобы засунуть голову под струю холодной воды – если вдуматься, довольно странное желание для едва не утонувшего во сне человека. Я включил свет, вошел в ванную комнату и застыл напротив зеркала, совершенно позабыв обо всем. Я смотрел на свое отражение и не верил тому, что вижу. Мурашки двинулись вдоль позвоночника, но вскоре и они испуганно остановились. У меня не было больше шрама, кожа на шее была чистой и гладкой, я не поранился об острый край льдины, меня никто не пытался вытащить из воды, меня никто не спасал. В моем горле послышалось негромкое бульканье, и я в ужасе попятился от зеркала – черная речная вода с маслянистым привкусом начала вытекать из моего рта, толчками освобождая легкие, делая их снова пригодными если не для дыхания, то уж точно для крика.

Что было сил, во все свое булькающее горло я закричал и проснулся. Сел на кровати, схватился обеими руками за шею, с радостным облегчением нащупал на ней шрам.

И проснулся.

Меня смогли вытащить из проруби только благодаря Грише: он обмотался веревкой и бросился за мной в воду. Гриша отыскал меня на глубине, за волосы вытащил на поверхность, и стоящие на льду люди за веревку вытянули нас обоих из полыньи. Ничего из этого я уже не видел и знаю о происходившем только по чужим рассказам. В таких случаях счет идет на минуты: пять-десять минут – и все, сосуды сужаются, кровь не поступает к конечностям, человек перестает двигаться, коченеет и тонет. Про все это я прочитал много позже, когда поправился. А тогда я пролежал в больнице несколько дней, и самыми тяжелыми были первые сутки – все мое тело горело, особенно лицо, ступни и ладони, я задыхался от сухого горячего воздуха, от которого невозможно было скрыться даже в палате интенсивной терапии. Время от времени меня накрывали видения, мучительно, циклически повторяющиеся образы: черная беспокойная вода, похожая по консистенции на нефть, и белые кричащие чайки, парящие над ней, падающие в нее, тонущие в ней… Сейчас я понимаю, насколько легко отделался – мне не ампутировали конечности, почки почти не пострадали, а все проблемы с иммунитетом сами собой рассосались в последующие пять лет, в течение которых я не пропустил ни одной эпидемии гриппа в городе. Осталась только чувствительность суставов к холоду да ничем не вытравляемое из старшего брата чувство вины. Родители считали, что виноват во всем Гриша, он не только сам вышел на лед, но еще и за мной не уследил. Так что после истории с полыньей распределение ролей в нашей семье раз и навсегда изменилось. И мне кажется, что временами я до сих пор ощущаю, как Гриша все еще пытается загладить свою вину, присматривая за мной и опекая. Давая мне в долг, наконец.

Я провалялся в кровати, наверное, целый час, но пробуждение так и осталось каким-то половинчатым и ватным, точь-в-точь как мое бесчувственное, словно только что вытащенное из ледяной воды тело. Вчерашний вечер в театре скрывался за толщей перистых облаков и не ко времени сгустившегося тумана. И даже хуже – в моей внезапно отказавшей памяти все смерзлось, срослось в огромный заиндевевший брус льда с пузырьковыми вкраплениями воспоминаний. Это ледяное массивное новообразование у меня внутри выглядело совершенно твердым, мысленепробиваемым кристаллом из холода и оцепенения, и было не совсем понятно, что со всем этим делать.

В поисках ответов я взял в руки телефон, но отсутствие пропущенных звонков и сообщений не сделало мое положение менее запутанным и непонятным. Поколебавшись,