Цельсиус - Андрей Гуртовенко

Пигмалиона, Пигмалиона… Я остановился и тотчас завораживающий звон колокольчиков обступил меня со всех сторон, и я вновь, как и пару дней назад, на несколько мгновений превратился в Пигмалиона, обнаружил себя стоящим на коленях перед статуей непредставимой красоты.

Холод мрамора под ладонью, медленно двигающейся по филигранно вылепленной обнаженной руке… Безупречная белизна идеально чистой кожи, неподвижные льдистые глаза… Горделивое, неизменное в своей законченности, окаменевшее совершенство профиля… Приглашающе приоткрытые и вместе с тем предостерегающие от каких-либо действий губы… И еще морозное покалывание в подушечках пальцев при каждом прикосновении к ступням безупречной застывшей богини. Я почувствовал знакомое онемение во всем теле, ощутил замедление времени в постепенно густеющем на холоде дыхании…

Большой проспект Петроградской стороны рывком вернулся обратно, и то, что раньше было лишь наброском, окончательно оформилось в сюжет – Пигмалион в финале сам сделается мраморным изваянием, ведь, чтобы никогда не разлучаться со своей любимой, он должен стать таким же каменным, как она.

Придя домой, я сразу же сел за ноутбук и меньше чем за час набросал структуру новой пьесы – как выяснилось, неприступность Жанны Борген прекрасно конвертируется в драматургические перипетии переосмысленной легенды о Пигмалионе. И кстати, о легендах: закончив писать, я набрал номер Хуторянского, и мы договорились завтра встретиться в театре – пора было уже ставить точку в затянувшейся, словно прыжок из стратосферы, истории с моей привезенной с Мальты пьесой.

На этот раз я появился в театре днем, когда актеры еще отсыпались после вечерних драматических коллизий и душераздирающих сюжетных поворотов. Тем удивительнее было встретить здесь в это время Оксану Кочубееву. Оксана в задумчивости стояла в коридоре у одного из подоконников, у того самого, на котором я искал смирения после фиаско в кабинете худрука, и солнце, словно опытный театральный осветитель, умело акцентировало ее красивое лицо и фигуру. Заслышав шаги, Оксана очнулась от своих мыслей и резко повернула голову в мою сторону – недовольно скрипящий под ногами паркет разносил весть о нарушителе спокойствия и границ по всему этому пустому гулкому зданию.

– О, привет, Оксана. Ты не знаешь, кстати, зачем аборигены съели cookies?

Оксана усмехнулась.

– А вот и Никита собственной персоной. Со старыми как мир шутками.

– То есть не знаешь?

Оксана картинно закатила глаза – простейший из профессиональных навыков любого актера, не говоря уже об актрисах. С тех пор как я видел Оксану в последний раз, ее лицо еще больше покруглело, а вот разлитое под кожей топленое молоко несколько потерялось на фоне прогретого июньским солнцем воздуха. Но главное было не в этом и даже не в том, как Оксана сегодня была одета: джинсы, белая футболка с изображением Микки-Мауса и при этом беззастенчивое отсутствие бюстгальтера. Главное – я никак не мог отделаться от мыслей, которые зачем-то вложила в меня Кристина, и видения обнаженной Оксаны в дряхлеющих объятиях задыхающегося (буквально) от страсти худрука посещали меня всякий раз, когда мой взгляд сползал с лица Оксаны на ее Микки-Мауса.

– Я тут подумал, Оксан. А вот если бы я был народный… Нет, лучше инородный артист. Ты бы и тогда продолжала меня игнорировать?

Оксана нахмурилась.

– Никит, никак не возьму в толк – чего ты от меня хочешь? Тебе мало твоей Кристины? И разве ты не к Константину Николаевичу сейчас шел?

– А у нас здесь сегодня что – викторина? И какой главный приз?

Оксана ничего не ответила и демонстративно отвернулась к окну, моя аудиенция с ведущей актрисой театра была окончена.

– Ну что же, придется сегодня вечером пересмотреть мультфильм с Микки-Маусом. Может быть, даже не один, – поделился я с равнодушным затылком Оксаны и направился к кабинету худрука.

Хуторянского я застал сидящим в троноподобном кожаном кресле, обивка которого при свете дня выглядела какой-то пыльной и заметно поизносившейся, как, впрочем, и сам верховный главнокомандующий всего этого капризного театрального корабля – если, конечно, на кораблях бывают главнокомандующие. Мне даже показалось поначалу, что он болен, слишком уж заострившимся и высушенным было его отдающее желтизной лицо. Впрочем, я никогда раньше не видел худрука в это время суток – может, это его обычная реакция на проникавший через шторы в кабинет солнечный свет.

Мы поздоровались, я уселся напротив худрука и мужественно перенес несколько звенящих напряжением мгновений, в течение которых тот мрачно рассматривал меня из-под тяжелых седых бровей.

– Ну хорошо, Никита, сдаюсь. Чем обязан столь внезапному явлению молодого драматического дарования в наших скромных театральных пенатах? – проговорил Хуторянский и обессиленно замолчал, словно потратил на эту фразу весь отпущенный ему на сегодня запас творческой энергии.

И вот этот вот человек трахает Оксану? Не иначе как с Кристиной случилось атипичное воспаление паранойи – видит то, чего нет, а то, что есть, наоборот, не видит.

Я вкратце изложил суть дела: вежливо указав на то, что Хуторянский отказался ставить «Музыку», я сказал, что хотел бы попробовать пристроить пьесу самостоятельно. Либо найти другой театр, либо вообще отправить пьесу на какой-нибудь драматический конкурс вроде «Ремарки».

Худрук, казалось, меня не слышал – его рассеянный взгляд блуждал по кабинету, по нагромождению бумаг на столе, по стенам, увешанным старыми театральными афишами («Бег», «Пер Гюнт», «Сон в летнюю ночь», «Пигмалион», «Метод Гренхольма» и даже мой «Журавлев в небе»), по стеллажам с книгами, в одном из которых за стеклом стояла рамка с лицом в маскарадной маске на черном фоне.

– Константин Николаевич?

Хуторянский очнулся, но не до конца, из всех моторных функций к нему вернулась лишь способность совершать несложные манипуляции руками, но, как ни странно, этого оказалось достаточно, чтобы отыскать на столе и положить передо мной два экземпляра договора, который я, не особо вникая, подписал перед отъездом на Мальту. Я взял в руки договор и быстро пробежал его глазами.

– Вам же никогда не нравилась «Собака на сене», Константин Николаевич. Почему же именно ее вы решили сейчас разыграть?

Хуторянский жестом остановил меня, словно мои слова причиняли ему физические страдания:

– Вы, писатели, как дети малые, ей-богу…

– А вы, режиссеры, получается, – их деспотичные родители, так, что ли?

– Никита, пожалуйста… – Хуторянский поморщился, – постарайся держать себя в руках.

– Поверьте, Константин Николаевич, я и так делаю, что могу. Просто у меня очень высокая ригидность аффекта.

Хуторянский покачал головой и взял в руки экземпляр договора.

– Вот официальный документ, подписанный тобой. Согласно которому ты передал театру исключительные права на пьесу с рабочим названием «Музыка» сроком на пять лет. Никто не заставлял тебя его подписывать.