Цельсиус - Андрей Гуртовенко

Я вернулась к метро. Немного прошла вдоль трамвайных путей по Кронверкскому проспекту. Здесь был еще один дом в стиле северный модерн. Дом, в котором жил Максим Горький. Но это было давно. Сто лет назад. Теперь Горький покинул свое жилище. И стоял каменным изваянием на площади. Здесь же, недалеко. Задумчиво высматривая что-то на Троицком мосту. А квартиру, в которой он жил, разделили на три помещения. Одно из которых совсем недавно можно было даже купить. За смешные одиннадцать миллионов.

Я отошла на противоположную сторону улицы, к чугунной решетке. Отсюда можно было без труда рассмотреть весь дом. Цоколь дома, два нижних этажа закованы в скальный гранит. Именно в гранит, не в горшечный камень: если прикоснуться к нему пальцами, на них ничего не останется. Окна всевозможной формы, с мелкой расстекловкой в верхней трети. В том числе стрельчатые, рифмующиеся с формой массивных порталов. И асимметрия фасада, куда же без нее. Здесь она в двух непохожих друг на друга эркерах, размещенных на разных уровнях. А на самом верху – срезанный щипец. И это уже форменный привет расположенному в двух шагах отсюда дому Лидваля. Как, впрочем, и все это здание целиком. Снятая в почтении шляпа малоизвестного архитектора застолбившему место в вечности мэтру.

Я достала телефон, открыла список контактов. Еле слышно задребезжали кристаллики льда с левой стороны груди, под сердцем. И все-таки – как он умудрился узнать про мой дом? Ведь должно же быть этому объяснение. Только какое?

Какое?

Я застыла с телефоном в руке. Стояла и бессмысленно смотрела на него до тех пор, пока не погас экран.

Он не может знать про этот дом. Не может. Он просто угадал. Не знаю, как такое возможно, но он его угадал. И известно об этом пока только мне одной. Никита об этом не знает. Не может знать. А потому мне необязательно извиняться. Необязательно ему звонить. Можно просто написать, что он ошибся. Что это не тот дом. И на этом поставить точку. Вот ведь черт!

Я убрала телефон в сумочку. Посмотрела по сторонам. На Кронверкский проспект, изгибающийся правильным полукругом. На Каменноостровский, приглашающе выглядывающий из-за угла. Обе эти улицы ждали. И ждали они не меня.

Как жаль, что у нас в городе нет своей Катаянокки, как в Хельсинки. Нет своего острова, полностью застроенного зданиями в стиле национальный романтизм. Где у каждого здания – каменный цоколь и обязательная асимметрия. Гранитные остроконечные порталы и непременные башенки на крышах. Плюс целая коллекция эркеров. Вычурных, нестандартных, намеренно не похожих друг на друга. Где можно спокойно гулять и ни о чем не думать. Где можно не перебегать от дома к дому, жмурясь от вездесущего классицизма. С его чудовищными колоннами, фризами и архитравами…

Я с сожалением вошла в похожий на летающую тарелку вестибюль метро. Ступила на подрагивающие ступени эскалатора. Попыталась сбежать от своих мыслей под землю.

Дома я решила порисовать. Достала лист ватмана и карандаши. Запаслась терпением и чувством гармонии. Коснулась грифелем бумаги. Изобразила свою всегдашнюю точку. Асимметрично расположенную относительно центра листа. Все было готово к тому, чтобы начать уравновешивать ее тенью из монохрома. Чтобы снова сделать окружающий мир гармоничным. Геометрически правильным. И понятным.

Я посмотрела на заготовку рисунка, на карандаш. Вслушалась в саму себя. И отложила карандаш.

Нет. Так не пойдет. Мне необходимо знать, как он отыскал дом с совами. Наверняка для этого существует какое-то очень простое объяснение. И я хочу его знать.

И еще.

Пора уже признаться себе. Признать и признаться. Мне не очень комфортно от того, что я не пришла на свидание. Обычно я так не поступаю. Обычно я посылаю одноклеточных сразу и далеко. Но с Никитой я почему-то проявила мягкость. Дала ему шанс. Пусть и совершенно призрачный. И он неожиданно этим шансом воспользовался. Сама виновата, не нужно было мудрить.

И все-таки – как он смог вычислить этот дом?

Я взяла в руки телефон. И торопливо, пока не передумала, набрала номер Никиты.

Ресторан, который выбрала мама, находился на улице Рубинштейна. Не могло быть и речи, чтобы припарковаться где-нибудь в том районе. Поэтому я оставила машину дома. И поехала на встречу на такси.

Мама опоздала на двадцать пять минут. Объяснила это проблемой с парковкой. Я же выдохнула с облегчением. Это было ее обычным опозданием. А значит, ничего срочного или же экстраординарного. И на том спасибо.

Она долго и критически меня рассматривала. По ее лицу я поняла, что одета я несколько лучше, чем она ожидала. Впрочем, сегодня это было вполне допустимо – я же не из офиса сюда приехала. К тому же я, как могла, постаралась компенсировать свое платье косметикой. Полным отсутствием таковой.

Мама открыла было рот, собираясь традиционно пройтись по моим, одной ей заметным морщинкам. Как вдруг рассмотрела у меня за спиной нечто, что заставило ее остановиться.

Я улыбнулась. Незаметно, сама себе. Сегодня мне несказанно повезло. За соседним с нами столиком сидела ходячая антиреклама. Отторгающая взгляды жертва эстетической хирургии. Опухшая физиономия алкоголички. Уродливо вздувшиеся, накачанные гелем губы. Заплывшие раскосые глаза-щелки. Но не азиатские, нет. Такие, которые получаются, если кожу в районе висков с силой стянуть к затылку. Плюс неудачная попытка скрыть хирургические дефекты обилием косметики. Замечательно. Лучшего контраргумента мне было бы ни за что не придумать. Я специально села так, чтобы мама оказалась лицом к обезображенной девице. И теперь получала тайное удовольствие. Главное – не переусердствовать. И ничем себя не выдать.

– Я, пожалуй, выпью сегодня вина, – неожиданно сказала мама и открыла винную карту.

– Ты разве не на машине?

– Почему, на машине, – мама подняла на меня глаза, снова уткнулась в уродство за моей спиной и тотчас вернулась к изучению меню. – Думаю, здешнее шардоне совсем неплохо.

Мы сделали заказ. Я отказалась от алкоголя. Мама не настаивала. Она вообще старалась не смотреть в мою сторону. Гениально. Мне оставалось только надеяться, что жертва пластических хирургов просидит в ресторане еще хотя бы полчаса.

После первого бокала мама перешла к делам. Сказала, что ее подруге очень понравился дизайн-проект, который сделали в R.Bau. То, что доктор прописал, сказала мама. И вообще, она всегда говорила, что со вкусом у меня все в порядке. И не только говорила. Я ведь не забыла, кто отдал меня в кружок живописи? А кто затем настоял на архитектурном университете?

Ее подруга Зинаида приезжала пару раз к нам в офис. Я посадила на ее