Карта невидимого мира - Таш Оу

вот так. Не спеши так и не дергайся. Я отойду на пару секунд, ты только не паникуй, я вернусь – вот и все, а ты иди помедленнее, не слишком быстро. Подожди, пока я вернусь. Не кричи и не привлекай к себе внимания, просто жди тут. Удачи.

Адам почувствовал, как к нему притираются разгоряченные тела, от едкого запаха пота стало дурно. Толпа никуда не продвигалась, а Санни исчез. Впереди стояла маленькая девочка, державшая в руке раскрашенную клетку с певчей птичкой. Она уставилась на Адама ясными глазами.

– Они убрали трап, – сообщил кто-то.

– Черт, третий день не попадаю на этот паром.

– У тебя денег на взятку хватит? У меня нет.

– Ладно, идем. Сегодня уже все.

Когда толпа рассеялась, Адам остался на пристани с кормящими матерями, безучастными младенцами, стариками и женщинами, которые не осмеливались отходить слишком далеко от причала. Завтра будет еще один, сказали они, наблюдая за тем, как паром отчаливает и за ним в сине-стальной воде тянется ровный треугольный след. Он двигался так медленно, что Адам, наверное, мог бы догнать его вплавь. Он до последнего не сдавался и ждал Санни.

От жажды першило в горле, и Адам не мог глотать. Он пошел обратно в деревню, за рощи кокосовых пальм, где несколько семейств уже начали сооружать хижины из кусков брезента и выброшенной на берег древесины. Он купит в деревне еды, думал Адам, и найдет ночлег. Кто-нибудь пустит его переночевать. Ему не откажут, потому что у него есть деньги, американские доллары.

Он остановился у магазина, где продавались напитки. Какие-то мужчины играли в карты и пили кофе, и Адам вдруг почувствовал, что очень проголодался. Он хотел булочку, одну из тех липких сладких улиток, которые Карл покупал ему всякий раз, когда они ездили в город. На прилавке в противоположном конце магазина стояла коричневая коробка, и сквозь ее картонные стенки кляксами просачивался жир: воображаемые страны на фантастической карте мира.

– Не смей трогать, воришка! – крикнул кто-то.

Адам обернулся и увидел пухлую женщину с родинкой в уголке рта, из-за которой казалось, будто она презрительно улыбается.

– Но у меня есть деньги… – Адам вдруг осознал, что его голос звучит так, будто он врет. Он сунул руку в карман: пусто. В другой карман: пусто.

– Вы, детишки, совсем распоясались, – сказала женщина, улыбаясь своей перекошенной улыбкой, хотя это была и не улыбка вовсе. – Как собаки паршивые. Брысь отсюда.

Адам вернулся на пристань. Уже темнело, где-то плакал ребенок. У него пересохло в горле, догадался Адам, пересохло так сильно, что он даже не может нормально плакать. Тоненькое сухое покашливание мешалось с шумом волн, облизывающих набережную, и с пыхтением далекого буксира. Адам сел на землю у низкой стены, рядом со слепой старухой, и подтянул колени к подбородку.

Позже, в полудреме, перед ним вопреки его желанию снова возник воображаемый город. Адам жалел, что создал его, и отчаянно хотел, чтобы город исчез и больше не возвращался ни этой ночью, ни всеми последующими ночами до самого конца его жизни. Но прежние образы, одновременно сияющие и туманные, никак не шли из головы. Вчера они расцвечивали сон Адама радостным предвкушением, а сегодня вынуждали чувствовать себя глупо. Он знал, что никогда не найдет свою мать. Он даже не был уверен, что хочет ее найти.

Было уже очень поздно, когда Карл нашел его у стены: Адам спал, подложив под голову костлявые ладони. Казалось, он прислушивается к какому-то сердцебиению глубоко под землей.

– Поехали домой, сынок, – мягко сказал Карл.

Никогда еще в машине не было так уютно. В ней пахло пчелиным воском и чистой одеждой Карла, а мотор тарахтел терпеливо и монотонно. Карл дал Адаму бутылку с водой и несколько печений, завернутых в газету. Они ехали по темным дорогам, и фары высвечивали прозрачные облачка насекомых. Карл положил руку ему на затылок, рука была большая и прохладная. Свежий вечерний воздух врывался в открытые окна, и Адам понял, что плачет.

7

– Да уж, ешь ты явно не как индонезиец, – сказала Маргарет, наблюдая за тем, как мальчик расправляется со вторым сэндвичем с ветчиной.

За последний час он прикончил половину упаковки пластинок плавленого сыра; остатки чеддера «Крекер баррел» (драгоценность, которую Мик любовно привозил из Австралии, словно контрабанду, всякий раз, когда ездил в отпуск, – это был самый близкий к настоящему сыр, какой они только могли достать); баночку арахисовой пасты, отправляя ее в рот ложку за ложкой, как суп; несколько ломтиков засохшей ветчины, скрутившихся и потемневших по краям; шесть кусков хлеба; горсть изюма и две бутылки пепси. Она ожидала, что он поморщится при виде скудного содержимого ее холодильника или будет очень настороженно пробовать специфический набор непривычных, неострых продуктов, но он нисколько не колебался. Было очевидно, что он уже давно ничего не ел.

– А теперь расскажи еще раз, как ты сюда попал, как нашел меня… Адам.

Маргарет помедлила, прежде чем обратиться к нему по имени. Она произнесла это слово на индонезийский манер, потому что мальчик выглядел индонезийцем, но пока что не понимала, на каком языке говорить и как вообще с ним взаимодействовать. Сначала он заговорил по-английски, причем с явным голландским акцентом, приведя ее в замешательство, но когда он переходил на индонезийский, что происходило довольно часто и без видимой причины, Маргарет обнаружила, что не может определить его выговор, – и растерялась, учитывая, что обычно она подлаживалась под собеседника (это была еще одна из ее сильных сторон – умение мимикрировать и выстраивать доверие; лучше всего ей удавалось балийское произношение).

– Не спеши, я хочу знать все.

Он начал говорить, не переставая жевать сэндвич.

– Пожалуйста, ешь медленнее, – сказала Маргарет. – Иначе тебе станет плохо. Честно говоря, я вот смотрю на тебя, и мне уже нехорошо.

Она действительно изучала его с беспокойством, но не сказать чтобы с неприязнью. У него был довольно своеобразный типаж: индонезийско-малайские черты с легкой примесью крови минангкабау и изначально светлая кожа, потемневшая под беспощадным солнцем юго-восточных островов, что придавало ему одновременно утонченный и какой-то первобытный вид, подтверждая давнее убеждение Маргарет в том, что наш облик – наши основные черты, не смягченные одеждой и привычками, – определяется условиями жизни. Как будто аристократ с Суматры сошелся с уроженкой какого-нибудь ирианского племени, и от их связи родился ребенок. Его волосы, густые и слегка волнистые, еще не просохли после душа, на котором настояла Маргарет.