Карта невидимого мира - Таш Оу

Они были коротко острижены на затылке и на висках, а на макушке зачесаны наверх и разделены косым пробором, похожим на складку в огромном черном море, настолько четкую, что хотелось провести по ней пальцем.

– Прошу прощения, – начал он и кашлянул, это приглушенное покашливание было почти как знак препинания, как вежливое отступление. – Я был очень груб. Мне нужно многое вам сказать. Или, вернее говоря, о многом вас расспросить.

– Что ж, я вся твоя.

Маргарет старалась сохранять спокойствие. Она хотела казаться заинтересованной, но не заинтригованной, скрыть внезапно окрасивший щеки румянец и быстрый стук в груди, от которого участилось дыхание. Его интонация, выбор слов (или, вернее говоря), несколько вычурная старомодная формальность и легкая отрывистость фраз, нервное покашливание – все это она уже слышала много лет назад. Прежде она хорошо знала эти неповторимые особенности речи и хранила их отголоски где-то в архивах сознания, как старые пластинки. Она уже думала, что давно потеряла их, но вот они нашлись, звук четкий и чистый, хотя и с легким искажением, будто винил покоробился от времени, – или, может быть, дело в ней, может быть, это она покоробилась от времени.

Адам начал рассказывать, прямо и без лишней суеты, что именно он видел.

– Прошло почти десять дней с тех пор, как его забрали. Я не знаю, что с ним сделали. Это он, в смысле… Вот здесь.

Фотография, в которую он ткнул пальцем, лежала в самом центре гладкой столешницы из зеленого пластика. Адам положил ее туда, как только вошел в дом, и Маргарет не притрагивалась к ней, пока он мылся и ел. Она так и осталась на столе, как неизвестный и потенциально опасный объект, требующий осторожного обращения, хотя Маргарет прекрасно знала, что это такое.

– Вот, – сказал Адам, пододвигая фотографию к ней и не отрывая палец от той точки, в которую указывал, – это мой отец.

– Вот этот? – Интересно, не кажется ли ему, что ее голос звучит неискренне.

– Да. На самом деле он мой приемный отец, вот почему мы, ну, не похожи.

– Да, я так и поняла. Напомни, как его зовут?

– Карл де Виллиген. – Адам посмотрел на нее, слегка нахмурившись, он выглядел встревоженным и слегка сбитым с толку. – А это вы, правильно?

Его палец остановился на другой зернистой фигуре, стоявшей рядом с Карлом. Они оба были одеты в саронги, на ней была кружевная туника в цветочек, на нем – белая рубашка свободного покроя из грубой ткани и балийский головной убор. Там были и другие европейцы, все в местных национальных костюмах. Маргарет никогда раньше не видела эту фотографию. Похоже на идиотскую костюмированную вечеринку, подумала она, какое позорище; лучше б это и правда была вечеринка, тогда все выглядело бы не настолько отвратительно. В глубине души ей хотелось навсегда забыть и об этих людях, и об этом периоде своей жизни, но, увы, ее безупречная память хранила все.

– Ну, похоже, что да. Доказательства несомненные, правда же?

Когда Маргарет услышала фамилию Карла, произнесенную точно так же, как произнес бы ее он сам – с мягким «в» и придыхательным «г», – у нее закружилась голова. Невозможно было вынести этот голос, исходящий из этого тела. Она посмотрела на Адама и улыбнулась.

– Это было очень давно. Я сильно изменилась, как и все мы, – уверена, что Карл здесь выглядит не так, как сейчас.

Она изобразила беззаботный смех.

– На самом деле отец до сих пор похож на этого себя. Очень похож. Как будто годы никак на нем не сказались.

– Правда?

– Я нашел это среди его вещей.

– Он хранит нашу… в смысле, старые фотографии у себя на столе?

– Нет, она была в его коробках.

– А.

– Знаю, это вторжение в чужую личную жизнь, но я совсем отчаялся, и мне нужны были какие-то зацепки. Я нашел эту фотографию, а потом вот эту. – Он достал еще один снимок, на котором была одна Маргарет. Волосы у нее были короткие, почти такие же, как сейчас, только курчавились и топорщились сильнее, их прихватывала, разделяя на прямой пробор, одна-единственная заколка. Острые локти и коленки, щеки все в веснушках от солнца. Маргарет сидела скрестив ноги, щурилась и гримасничала. Она выглядела совсем молоденькой и счастливой.

– Боже, я похожа на Анну Франк, – сказала она.

Адам перевернул фотографию и показал ей подпись изящным почерком Карла: Маргарет, Убуд, декабрь 1938 года.

– В общем, я стал искать еще и полистал его адресные книжки, старые тетради и дневники, которые он вел на Бали. Он довольно часто упоминает вас.

– Правда?

– Да, и оттуда я узнал ваше имя – Маргарет Бейтс.

– И что он говорит обо мне – я имею в виду, в дневниках?

– Я не читал их целиком, не хотел лезть не в свое дело, поймите, я же просто искал зацепки, чтобы найти отца. Кажется, я отвлекся. Так вот, я запомнил ваше имя и адрес университета. Почти целую неделю добирался до Джакарты. К счастью, у меня были деньги, американские доллары. У отца было отложено на случай непредвиденных обстоятельств. Он показал мне, где хранит деньги, как только привез меня к себе. Между нами нет секретов, все время повторял он. Поэтому я платил людям, чтобы они меня подвезли. Покупал сигареты и выпивку шоферам. Это было тяжело. Я не знал, живы ли вы, существуете ли вы вообще. Иногда… – Адам умолк и потер глаза. Он вдруг показался очень усталым. – Иногда, засыпая в автобусе или грузовике, я гадал, не приснились ли вы мне. – Он перекатывал между пальцами кусочки хлеба, пока они не превратились в крошечные липкие шарики. – Я очень хорошо помню, как отец говорил о вас. На протяжении многих лет он упоминал некую Маргарет, и хотя я был маленьким, я помню, как думал, что хотел бы познакомиться с этой американкой, его подругой.

Маргарет коснулась его руки, но не успокаивающе сжала, а легонько постучала пальцами. Тонкие косточки на тыльной стороне его ладони дернулись, и на мгновение Маргарет почудилось, что он вот-вот заплачет. Мальчик сидел сгорбившись и поэтому казался округлым, даже толстым.

Не поднимая глаз, он покачал головой:

– Я не могу объяснить, почему я пришел к вам, и более того, почему я рассказал вам все это.

Маргарет откашлялась. Ее охватило странное чувство, которое она распознала не сразу. Этот мальчик выглядел таким потерянным, отчаявшимся и одиноким, что хотелось обнять его и баюкать, как младенца, пока он не заснет. Что за безумие, подумала она. Конечно, это не может быть материнский порыв. Перед ней