В ритме скорой. Трогательные истории врача-реаниматолога - Арина Алексеевна Коптяева

– Матушка, мы где находимся?

Она все так же невидящим взглядом смотрела сквозь собеседника и посылала его подальше.

Выездной психиатр долго кричал, размахивая руками. На бабку. На толпу. На власть. Народу это надоело, и жильцы постепенно стали расходиться. Спустя время начала трезветь и возмутительница спокойствия. Пыталась ползти на четвереньках, замолчала. Отдышавшись, врач из спецбригады уехал по-английски. Словно доиграл свою роль в этой трагикомедии. Мы тоже отчалили, на прощание поставив полицию перед фактом, что это – исключительно их клиент.

Я ехала в машине и мысли наслаивались одна на другую. О том, что мы порой жалеем не тех, кого в реальности стоило бы. И что иной раз наша доброта – не во благо. Ну вот кто и зачем купил старой женщине водку? Из каких таких благих намерений? И почему старость – всегда равно мудрость и безнаказанность? С чего это количество прожитых лет должно быть сигналом к снисхождению и жалости?

Все оттого, что слово «бабушка» такое мягкое. От него пахнет сдобой. Оно не может обидеть или поступить неправильно. А в общем-то нет ничего удивительного в том, что люди бывают разные. Но неминуемо стареют все: и праведники, и неисправимые грешники.

Уснуть и не проснуться

В чисто убранной комнате с коврами – кровать. Белье накрахмалено, аж шуршит. На пышной перине – старчески-дряхлое тело в голубой ситцевой сорочке. Лицо – в пигментных пятнах, впалый, безжизненный рот. Съемный протез «отдыхает» в стакане с водой. Еще сегодня обладательница этих челюстей копошилась по дому, строила планы. И в свои 92 года даже ничем не болела. А сейчас, уткнувшись лбом в дверной косяк, ее оплакивает родственница.

В общем, история – не из ряда вон. Обычная биологическая смерть. На часах – раннее утро. Отчаянно не хотелось никого успокаивать, философствовать, что «все там будем» и что старушка на этом свете прилично пожила. Дежурно выражаю соболезнование, по чек-листу рассказываю тактику, описываю в карте, что по прибытии на место вызова найден труп такой-то, лежащий там-то в физиологической позе, без признаков насильственной смерти. Все. Моя миссия здесь закончена.

Возвращаясь к машине, вспоминаю слова мамы, что смерть во сне еще надо заслужить. Что это божья благодать, метка праведника и все такое прочее. Рассуждаю. И понимаю, что у меня на этот счет другие мысли.

Когда умираешь от бандитского ножа или под колесами КамАЗа, хотя бы успеваешь понять, что скоро тебя, возможно, не станет.

Смерть же во сне, как и смерть в больнице, удобна и красива исключительно для родни. Чистая, вымытая бабушка, просто засыпает навсегда в своей кровати. Согласитесь, это не одно и то же, когда внезапная смерть застает, например, у плиты. Варил себе суп человек, упал, а горячая кастрюля опрокидывается на ничего уже не чувствующее тело. Да еще и обнаруживают это спустя неделю, когда трупный запах взбудоражит соседей. Живым куда спокойнее знать, что их близкий отошел на небеса в уютной постельке. Но мы не можем предположить, как на самом деле его туда забирали. Женщина в черном влетела в форточку, стала душить и не давая проснуться, унесла душу в небытие? Или покойный родственник спустился и, сев на краешек кровати, поманил за собой. Как происходит эта смерть чисто физически? Думаете, человек не пробуждается в моменте от удушья или болей? Его просто отключают от сети? Мне кажется, и у смерти во сне есть своя тайная борьба, которая просто не видна нам с вами. И никто уже о ней не расскажет.

Спрячь за высоким забором девчонку

– Нам сам Иисус разрешил воровать. Не знали, чо ли? – огромный мужчина говорил резко, нагло, будто выплевывал в меня слова. При виде меня не сделал попытки встать, развалившись на диване с бело-золотым изголовьем. Майка не выдерживала напора пуза, шею скрывали три подбородка.

– Это от какого числа было Иисусово распоряжение? – игнорируя агрессию, невозмутимо разматываю тонометр.

– Тьфу ты! Ну Иисуса как убили? – привстал с дивана, предвкушая дискуссию, старый цыган.

– Всем известно, как: распяли, – пытаюсь нацепить манжету на крупное смуглое плечо.

– Ну, распяли. А сколько гвоздей было? – поднял указательный палец мой пациент.

– Очевидно, четыре. На каждую руку и каждую ногу.

– А планировалось-то пять! Пятый в сердце хотели забить. А его украли перед казнью. А украл кто? Цы-га-не! – мужика переполняла гордость за народ. Он был артистичен и, кажется, уже вылечился.

– И когда Христос воскрес, сказал, что отныне разрешаю цыганам воровать, – торжественно закончил рассказчик. И тут же, покряхтывая, лег поудобнее и картинно положил руку на лоб.

Пытаюсь сдержаться, чтоб не расхохотаться:

– Интересная история. Не знала.

И все же не выдерживаю и смеюсь. Я работала на скорой в том же районе, где живу с малых лет. Цыган у нас немало. В основном – довольно светские и состоятельные. Однако и те, кто жизни в квартирах предпочитал табор, тоже встречались. Выглядели они достаточно колоритно: с косами, в ярких рубашках, шляпах. Никогда не боялась их, ведь они – мои соседи, одноклассники, друзья детства. Цыгане никогда не пакостят там, где живут. Воровать у соседей никто не будет: хоть Иисус и разрешил, однако совесть надо иметь. Народ интересный, самобытный, темпераментный. Со своими представлениями о красоте жилища и зачастую набожностью напоказ.

В их домах скорую не терроризируют требованиями надеть бахилы. А на просьбу принести табуретку предложат трон с мягким сиденьем – табуретки тут не по масти. Но при этом обитатели этих домов предлагают тебе 100 рублей на чай с видом, будто, осчастливливая, дают миллион.

Злость у них буквально через минуту сменяется искренним дружелюбием. Об их вспыльчивости ходит немало историй. Приезжая в больницы к родственникам, живут там же, на территории всем кланом, пока больного не выпишут. На смерть реагируют агрессивно, даже выносят двери в реанимации. Но быстро отходят, начиная демонстративно проживать горе утраты. Чтобы общаться с такими пациентами, нужен талант. Или опыт. А лучше сразу и то, и другое.

С этой культурой знакома хорошо, и меня сложно удивить их пасхальными куличами в ведрах и театральностью оплакивания на похоронах. Но мой рассказ о другом.

Ноябрьский вечер. Месим грязь по грунтовке спального района. Едем так, чтобы не сильно испачкать машину: вызов не особо срочный – 27 лет, боли в животе. Высоченные ворота с золоченой ковкой, фасад с большими окнами – похоже, здесь живут цыгане. Так и есть. Нас встречает щуплая женщина в длинной юбке, наспех укутанная в мужскую кофту. Минуя