История одной апатии - Сергей Переверзев

Когда же он опоздал на работу на четыре часа двенадцать минут, двигаясь со стороны свободы в сторону так называемых клеток, и был уволен за это, Андрей Викторович предложил ему сменить будку на свободе на клетку в приличном месте. Если бы он не дал Александру такой совет, тот никогда не отстал бы от Андрея Викторовича со своими жалобами на жизнь. Александр Усоцкий в ответ заплакал и махнул рукой. Видимо, согласился.

Еще хуже лыжи. Особенно горные.

Андрей Викторович никогда не мог понять эту страсть людей к глупостям. Нет, он понимал ребенка, которому нравится качаться на качелях, – занятие абсолютно бессмысленное, ну так и ребенок ведь глупый. А зачем взрослому-то человеку забираться на две доски и катиться с горы с палками под мышками? Или еще хуже – на одну доску и без палок.

Понятное дело, какой-нибудь охотник в заснеженной Сибири без лыж по лесу не пройдет. Вот он и приматывает доски к валенкам. А зачем человеку, живущему в квартире, способному купить себе пельмени в магазине, а не выкапывать их из-под сосны, забираться на лыжи? Этого Андрей Викторович понять не мог.

Да это и впрямь необъяснимо.

Тем более необъяснимо желание этого странного среднестатистического человека катиться с какой-нибудь кучи снега.

В детстве Андрей Викторович катался на санках. Один раз катался, не понял зачем и после этого перестал.

В парке, который тогда назывался парком Челюскинцев, а сейчас Удельным, он смотрел, как дети катаются по дороге. Дорога в парке вела с горы и зимой, естественно, превращалась в огромный каток. Поэтому спуститься с горы можно было лишь по тропинке в кустах рядом с дорогой, а по дороге можно было скатиться по ледяному катку.

Дети катались по нему, соревнуясь, кто дальше уедет на санках, не упав.

Андрей Викторович, будучи даже в те свои девять лет вполне трезвым и расчетливым, понял, что победить можно достаточно просто – нужно привязать себя к санкам. Тогда не упадешь.

Он нашел какого-то мальчика, объяснил ему суть задачи. Взял у него санки. Дождался, пока владелец санок хорошенько привяжет его, и скомандовал старт.

В сгущающихся сумерках – а было часа полчетвертого зимой, то есть в Питере уже почти темно – Андрей Викторович, летя вниз по ледяному катку, спокойно краем глаза заметил, как по тропинке в кустах вдоль катка вниз несется мужская фигура. Фигура была заметна даже в сумерках, потому что она бежала, ломая кусты.

Это бежал Виктор Андреевич, отец Андрея Викторовича.

Потому что Виктор Андреевич заметил внизу караван всадников из конного клуба «Спартак», идущий поперек катка. Кони шли не спеша, устало фыркая. Видимо, где-то напрыгались.

Поэтому через каток они не перепрыгивали, а просто перешагивали.

Андрей Викторович тогда уехал дальше всех. Это было очевидно. Но имел большой шанс не доехать вообще.

Виктор Андреевич вроде бы даже единственный раз в жизни ударил тогда Андрея Викторовича. По шубе. Ладошкой. Из-за этого было непонятно, бьет он или подбадривает.

Андрей Викторович сидел в чужих санках, привязанный к основанию, и ничего с этим поделать не мог. Он только что внимательно рассмотрел брюхо коня, под которым проехал, и был сосредоточенно-задумчив.

Вечером дома он тогда изучил энциклопедию Вилли и Детье, а в какой-то книжке отдельно прочитал, зачем кастрируют животных.

Сейчас же на словах Даши о лыжах он вспомнил еще и трех шибздиков, тоже привязавших себя к санкам. Ну и результаты опять же налицо. Хотя ребята мощные, ничего не скажешь.

Думать об этом Андрей Викторович перестал. Ему стало очевидно, что кататься на лыжах хоть с гор, хоть в ямы он не будет, но он молча слушал Дашу, потому что ему было все равно.

А вот когда она перешла на «ты», он опять начал чувствовать смятенье. Его стало даже немного раздражать. С ним давно уже никто не переходил на «ты».

Ему либо изначально уже давно тыкали, либо говорили «вы». Причем, скорее всего, с большой буквы.

Конечно, ему говорили «Вы» не все. Иначе получилось бы абсолютное одиночество, когда даже мама с папой не могут к тебе нормально подойти. К Вам.

Нет, говорили ему «ты» какие-то старые школьные товарищи, которых он не помнил. Мама с папой тоже говорили ему «ты». Какие-то его бывшие начальники и коллеги, которые попадались на его пути, потому что еще не умерли.

Но все они говорили «ты» не потому, что выбирали между «ты» и «вы», а потому, что никогда и не называли его на вы. Не из чего им было выбирать.

Те же, перед кем хоть на секунду возникал такой выбор, без колебаний выбирали «Вы». Это ж Андрей Викторович, в конце концов. Какой, на фиг, «ты»? Это даже в каком-то смысле опасно – тыкать таким людям.

А здесь случилось неожиданное.

Перед человеком стоял выбор, и машинально он выбрал сначала «Вы». А потом подумал и перешел на «ты». А потом подумал еще и стал ему тыкать привычно. И более того, не оставил выбора самому Андрею Викторовичу.

Ощущение у него было такое, какое бывает у человека, который привык ходить в деловом костюме с галстуком. А на него, не спросив, нацепили шлепки, майку и трусы в яркую ромашку. Даже окружающим его видеть как-то неловко. А сам себя он вообще теперь стесняется.

Он глядел на Дашу, слушал, как она ему тыкает, и размышлял о вроде-бы-не-уродах на лыжах. И еще о вроде-бы-не-уродах в машинах. И еще о вроде-бы-не-уродах на природе. И о них же в путешествиях.

Он даже разозлился. И почему-то вдруг подумал: а не урод ли вроде бы он сам? Эта мысль показалась ему очень приятной.

Каждому, я думаю, приятно размышлять над тем, какой он урод. Ведь тогда он может похвастаться сам перед собой, что он честен во внутреннем разговоре. Что за такая уж честь или тем более заслуга быть честным с самим собой, никто, скорее всего, объяснить не сможет. Потому что нет тут никакой заслуги. Просто это означает, что ты не шизофреник, вот и все. Но все-таки все гордятся. И иногда считают себя уродами.

Кроме, по-моему, Шопенгауэра, который, и это очень бросается в глаза, считал себя умным и красивым всегда и в любом случае. Пока не умер.

Андрей Викторович уже более уверенно посчитал себя уродом и почувствовал настроение, которое очень часто пропагандируют поп-певцы,