История одной апатии - Сергей Переверзев

Почему Андрей Викторович говорит ему об оплате счетов за апрель, этот пожилой солидный мужчина понять уже не мог.

Если же кто-нибудь нарочно обращал внимание Андрея Викторовича на красоту и женственность какой-нибудь прохожей, Андрей Викторович почему-то сразу же представлял, как дома она расчехляется, снимает перья и тащится в туалет, шаркая тапками.

Достаточно для классификации во вроде-бы-не-уродку со всеми вытекающими последствиями. В том числе исключение возможности попасть в записную книжку. Навсегда. Потому что от такой прохожей никакой пользы.

Как вежливый человек, он при этом, конечно, старательно кивал всей головой. Соглашаясь, что потратил время на ерунду.

А его собеседник мог продолжать рассуждать. В основном эти рассуждения сводились к какому-то величию красоты. Особенно женской. Андрей Викторович обычно и тут активно кивал, думая над тем, как бы поскорее перевести разговор в другое русло или уйти куда-нибудь в одиночестве.

А теперь вот и Даша заговорила о каких-то великих людях, делах или о чем-то там еще. Она ведь, если он правильно понял, говорила про великих ученых, музыкантов, артистов, художников или великих писателей, в конце концов.

Он думал про таинственных незнакомок лишь потому, что точно так же, как и таинственная незнакомка, великий музыкант, воссев на унитаз, портил все величие. А он ведь точно восседал. И Андрей Викторович чувствовал, что слово «великий» вообще зря придумали те, кто придумывает языки.

Вглядываясь в какое-нибудь великое кино и замечая для себя, что это просто съемка на камеру, да еще и не с первого раза удачная, Андрей Викторович спрашивал себя: а что же в этом кино великого? Ничего. Просто попытка развлечь малознакомых людей. А если развлечь не получится, то расстроить.

Обычный человек, который ест, пьет, а потом еще и что похуже делает, решил вдруг рассмешить незнакомых людей. Или довести до слез. К этому он долго, по науке готовится. Даже ночами не спит. И наконец изготавливает какое-то видео. Это видео надо смотреть в кино. Можно, правда, и дома.

Внутри видеоряда этот умелец делает одну из двух вещей: либо применяет ошеломляющие эффекты, начиная с грозной музыки и кончая несуществующим внешним видом главных геров, а где-то между устраивая взрывы и потопы в искусственных бассейнах, либо нанимает актеров, которые, по общему мнению, очень хорошо изображают чужие эмоции.

Эта ерунда редко вызывала у Андрея Викторовича какое-то чувство, кроме единственного – раздражения. Потому что надо ведь было потратить часа два времени на глупость. А за два часа можно было бы сделать что-нибудь полезное или поспать.

Эти поделки Андрей Викторович великими признать не мог.

А музыка?

С ней еще хуже. Чтобы на Андрея Викторовича мог нагнетать тоску какой-нибудь гобой, композитор старательно сидел над нотами и даже в детстве изучал сольфеджио. Хотя не всегда, и это не красило композитора.

Иногда эту бодягу снабжали барабанным ритмом и танцами какой-нибудь женщины, которая ассоциировалась у Андрея Викторовича со змеей. Потому что казалось, будто у нее нет нормальных костей или как минимум позвоночника. Да и в принципе, выглядеть как змея сейчас модно.

Есть, конечно, музыка типа «Реквиема» Моцарта. Особенно та, первая часть, которая была написана им самим перед смертью, а не доделана какими-то его эпигонами.

Ну что ж. Тут тоже все ясно: успела-таки скатиться слеза по щеке австрийского куролеса в предчувствии близкой смерти. Скатилась она из-за продолбанной зазря жизни. А великого-то тут что?

Художники тоже ничем не лучше. Кого они вообще хотят обмануть своей мазней? Если честно, всех. И даже если это им удается изредка, это же обман. Да еще и обман безо всякой цели.

Есть, например, лунная ночь на Днепре. К чему Куинджи взбрело в голову ее рисовать? Подчеркнуть, что луна светится, а река спокойная и кругом темно? Прямо с ума сойти от удивления. Обычная ночь. И опять же, что тут великого?

Какой-нибудь знаток обязательно начнет приговаривать, что, мол, попробуй так нарисовать, чтобы белый кружок светился.

Зачем пробовать? Это же просто белая краска. Лампочку вкрути – тоже будет светиться. Да и с краской понятно: глаз белое воспринимает более остро на темном фоне.

Этот, Ван Гог, туда же. Синее с желтым, видишь ли, нашел. Сочетается, говорят, так, что ночное кафе светится в синей ночи. Лучше б ухо поберег, чем этой дурью маяться.

Науку Андрей Викторович уважал. За точность. Но не находил, чем великим можно было бы в ней восхититься.

Фундаментальная наука не сулила прямой пользы, хоть в ней шанса на величие было и больше. Для себя он определил в ней периоды.

Сначала ученые все делили на части и анализировали. Отсюда у них родились шарики, которые сталкивались друг с другом, электроны, которые летали вокруг ядер, таблицы всякие, которыми очень гордились их создатели и потому присваивали этим таблицам свои имена.

Потом ученые вдруг догадались, что в жизни все не разделено на части, а существует целиком. И делит все это в своей голове, собственно, сам ученый.

Тогда у них в воспаленных мозгах стали рождаться всякие поля, волны, квантовые теории и статистические методы. Общим у которых стало невнятное бормотание типа: мы не можем объяснить, что это и зачем, но оно приблизительно вот так работает.

А между этими двумя периодами был коротенький период, когда они вдруг догадались все сравнивать со всем, и очень гордились, что даже время, оказывается, может быть разное.

Что в этом великого, Андрею Викторовичу не смог объяснить даже знакомый академик. Слишком уж очевидно, что наука является скорее чередой ошибок, все более фатальных. Потому что все сложнее догадываться, как эти ошибки исправлять.

В попытках это объяснить академик напился в зюзю пивом, и Андрею Викторовичу пришлось возить его по Москве, пытаясь узнать дом, в котором вел свой убогий быт этот великий ученый.

Прямо квантовая теория в действии, думалось Андрею Викторовичу, когда ближе к четырем часам утра великого ученого забрали жена с сыном в городе Королеве, где поиск дома был прекращен. Ученый виновато махал ему рукой из окна машины, увозившей его в Бибирево, где ученый в реальности снимал двухкомнатную квартиру, чтобы сдавать свою трешку на Рязанском проспекте.

А прикладная наука? У нее даже название неперспективное. Если рассуждать с позиции величия.

Насколько видел мир Андрей Викторович, прикладная наука полезного ничего не создала. Она лишь искривила существующий мир. И уж точно не могла удивить Андрея Викторовича настолько, чтобы он что-нибудь в ней признал великим. И кого-нибудь тоже.

Автомобили? Андрей Викторович ходил пешком или ездил на