История одной апатии - Сергей Переверзев

тебя за руку, а мама возится в квартире, потому что забыла взять мешок с мусором на выброс. Вот вы едете в такси. В твоем случае, наверное, на такой желтой «Волге» с шашечками, да? Потом вы стоите в очереди за билетами. Потом перехватываете на ходу что-нибудь вкусненькое. А потом ты из темноты смотришь в тот мир, где все у всех получается…

– Не перебивай, это еще не все. А потом ты не хочешь расставаться с героями и чуть не плачешь. Даже несмотря на то, что вы идете в любимое кафе. А родители смотрят на тебя и спрашивают: почему ты такая грустная?

– Ну конечно же! Тебя спрашивали, почему ты такой! Не перебивай, говорю!

– В общем, вот вы уже в любимом кафе, и ты ешь мороженое, самое твое любимое, на палочке или, еще лучше, в вафельном стаканчике – его можно погрызть, и тебе уже не грустно. Но ты изо всех сил делаешь грустный вид, чтобы они продолжали спрашивать. А потом вы едете домой, и мама поет песню из фильма, а папа улыбается. А когда ты засыпаешь, тебе кажется, что ни с какими героями ты не рассталась, ты сейчас во сне все с ними досмотришь. И они тебе снятся.

– Очень жалко, что ты не ходил в кино. Вообще-то ты просто забыл.

– Так, все. Пойдем займем места. Кофе можешь взять с собой.

– Ты раньше времени сделал грустный вид. Вот будешь есть мороженое после фильма, тогда и сделаешь.

– А я тебе голову положу на плечо, и будешь занят. Будешь следить, чтобы моя голова с твоего плеча не упала.

– А пусть все смотрят. Что они в темноте рассмотрят-то?

– Ха, опять смутился. Стесняешься-стесняешься. А я тебя сейчас в ушко поцелую или вообще поцелую. По-настоящему. Так, что закачаешься.

– Что значит – не хочешь?

– Смотри-ка, покраснел. Сейчас свет погаснет, и все про тебя забудут, не волнуйся ты так. А я буду сидеть рядом и очень прилично держать тебя за руку.

– И голову на плечо тебе класть не буду, потому что так смотреть неудобно.

– Потому что боком, блин!

– Все, смотри фильм и попробуй расслабиться. Хоть раз в жизни.

31

Конечно же, Андрей Викторович прекрасно помнил, как он в детстве ходил в кино. Он просто не хотел вспоминать. А вспомнил.

Он действительно вспомнил.

Удивительно точно Даша описала тот день. Кроме такси. Кинотеатр был через две улицы. И мороженое они ели не после кино, а до.

Видимо, такие походы в кино одинаковы, как под копирку, у всех семей, что означало для Андрея Викторовича: нет ничего нового или особенного в мире. А тем более великого. В общем, это означало для него, что такие походы не имеют особого значения. Вот он якобы и забыл.

Но в тот день было еще кое-что. Он это очень ясно вспомнил. Даже кое-кто.

Это была девочка. Она с мороженым сидела за столиком напротив. Тоже с родителями. Только со своими.

У нее были очень длинные ресницы и кудрявая прическа. Не как бывает, мелким бесом пушкинские кучеряшки, а крупные витые локоны. Локоны белокурых волос.

Реснички и брови у девочки были черные как смоль, а локоны белокурые. Как будто мама ее решила покрасить, начала, отвлеклась и не докрасила.

Девочка кушала мороженое, как могут кушать только девочки и кошки. Как-то по чуть-чуть, не спеша. Аккуратненько. Парни так не едят.

Андрей Викторович в детстве мог даже проглотить мороженое целиком. И до сих пор может. А девочка кушала его малюсенькими кусочками, наклоняя каждый раз красивую голову то в одну, то в другую сторону и осторожно откусывая верхние квадратики хрустящей вафли.

Украдкой она изредка поглядывала на квадратное лицо Андрея Викторовича. Как бы виноватым взглядом – наклонив вперед лобик и из-под него глядя немного вверх, распахнув длинные черные ресницы широко-широко.

А потом в кино девочка с родителями сидела на два ряда впереди. И он следил, как подпрыгивают ее локоны, когда она снова и снова наклоняет красивую голову то в одну сторону, то в другую. Как пружинки, вот как они прыгали.

Он совершенно не запомнил, что они тогда смотрели, поэтому не смог сделать вывода, умная девочка или нет. Он не мог оторвать взгляда от этих пружинок.

А когда свет включили, она неожиданно повернулась и посмотрела ему прямо в глаза.

Он тогда чуть не умер от неожиданности. Даже пальцам на ногах стало щекотно.

Он тогда решил разузнать, где она живет.

И разузнал.

Все разошлись по своим дворам. Андрей Викторович заметил тогда двор, в который повернула она с родителями. А потом потратил две недели, чтобы дождаться, когда она выйдет из единственной школы в том дворе.

Хорошо, что была вторая половина апреля и было уже не по-питерски тепло.

А потом Андрей Викторович вечером гулял свои обычные сорок восемь минут с собакой, но не ходил по маршруту, составленному собакой. Тому самому, состоящему из трех дворов. И даже не ходил по тропинке между двумя детскими садиками. Он стоял под окнами дома, во втором подъезде которого она скрылась после школы, и смотрел.

Собака была очень недовольна.

Андрей Викторович смотрел на окна квартир этого подъезда и пытался догадаться, что же она там делает сейчас. Может быть, читает. А может быть, кушает. Как кошка. Малюсенькими кусочками.

А еще он пытался угадать, какое же окно все-таки ее. И не мог. А может, и угадал, но не знал, что угадал.

А окна светились. И Андрею Викторовичу казалось, что все жители этого дома счастливы. Почему-то. Видимо, потому, что у них там внутри все чисто и красиво, как в сказке. Потому что она только в таком доме жить и может.

А собака была недовольна. И, как могут только собаки, высказывалась на эту тему: смотрела Андрею Викторовичу в лицо и осуждала глазами.

До самого июня собака была недовольна.

А в июне окна перестали зажигаться, потому что наступили белые ночи. И Андрея Викторовича увезли на дачу. Может быть, окна и зажигались, просто в белые ночи это не так заметно. Да и зажигаются они значительно позже времени для прогулки с собакой.

Ее тоже, скорее всего, увезли на дачу. На сказочную дачу. В красивый домик. Из окон которого наверняка виден залив или какая-нибудь речка. Скорее всего, с горы. С высокой горы. Потому что так красивее. А утром на крыше этого домика поют птички. И к разноцветной стене его приходит ежик. Она по