История одной апатии - Сергей Переверзев

Это мамин завтрак. Один и тот же с самого его детства. Геркулесовая каша, чай, бутерброд с сыром в будни, а в выходные вареные яйца, чтобы не мыть сковородку после яичницы.

Потому что пару раз в выходные по требованию отца была приготовлена яичница, но все сошлись на том, что либо в таком случае мытье посуды нужно поручить тому, кто эту яичницу дурацкую попросил, либо продолжать есть вареные яйца.

В школе он завтраки не любил. Не потому, что они были одинаковые, а потому, что в школе с утра он не хотел есть.

Но ел. Есть с утра полезно, а значит, логично.

В институте он на завтраки не обращал внимания.

Но ел по привычке.

А сейчас он почти любил эти завтраки.

И наверное, он даже почти любил родительскую квартиру. Примерно такую же, как эта. Даже не примерно, а почти точно.

На стенах желтоватые обои. Обязательно с узором. В данном случае – с грязно-коричневыми розами. В том случае – тоже.

Обои в местах склейки отошли от стены, а в углах, в данном случае, были проткнуты чьим-то детским пальцем много раз. А в том случае – детским пальцем Андрея Викторовича.

Такая же узенькая спальня. Ее ширины хватило, чтобы вдоль стены уместились дверь и кровать. А ведь в том случае она казалась Андрею Викторовичу большой. Так же, как в этом случае она когда-то казалась большой кому-то другому.

Такая же кухня с неудачной планировкой.

Только в том случае родители смогли установить холодильник у окна, чтобы папа мог лежать на угловом диване и смотреть телевизор, не отрываясь от чашки с чаем. А в этом случае холодильник стоял слева от входа, а поэтому углового дивана не было. Может быть, в этом случае не было и папы, поэтому так сделали.

И прихожая. В нее стекался запах со всей квартиры. Когда ты входишь, этот запах – первое, что тебя встречает.

Если вдуматься, запах не очень-то приятный. Это ведь смесь запахов геркулесовых каш, яиц, чаев, уборок, генеральных уборок, когда трудится не только мама, запахов ванны и даже туалета и, конечно же, людей, в основном в этой квартире спящих.

Да, так себе запах.

Но именно ему ты радуешься всем, что в тебе может радоваться, когда возвращаешься в детстве с дачи. Ведь это родной запах, и именно из-за него ты считаешь в детстве свою квартиру самой лучшей и самой безопасной. А ведь, когда в детстве тебя возвращают с дачи после летних каникул, очень надо хоть чему-нибудь радоваться. И этот запах тогда очень помогает.

А вкусный он или невкусный – это, как с общепитом, дело привычки.

Андрей Викторович сейчас, сидя в чужой квартире, почти физически этот запах ощутил.

И очень удивился.

Не столько запаху. Что тут такого, квартиры же почти одинаковые. Или даже точно одинаковые. А от спящих людей и всего остального может пахнуть очень даже похоже.

Он удивился всем этим мыслям. Как они могли прийти в его мозг? И что это вообще происходит?

А мысли продолжались.

Он вспомнил бабушкины завтраки – такие же методично одинаковые, как у мамы, но неожиданно другие.

Потому что бабушкины завтраки были на даче во время летних каникул.

А ведь на даче запахи пахнут иначе. Особенно во время летних каникул.

Сама дача пахнет, прежде всего, скошенной травой с луга за участком и старыми бревнами, из которых сложен дом. А утром она пахнет еще и туманом из оврага. Сквозь этот туман светит утреннее летнее светло-желтое солнце. А если июнь, то дача пахнет еще и земляникой.

Это сама дача.

А когда на даче завтракают, то с утра сквозь солнце, которое падает на пол изо всех окон, пахнет еще и кофе. Потому что бабушка встала первой, сделала себе кофейку и уже неспешно его пьет, поглядывая то на луг с одной стороны веранды, то на овраг с другой.

А когда она уже почти допивает свой утренний кофе, то готовит два бутерброда с сыром. Один себе, второй собаке. Именно готовит. Потому что хлеб в то время и в том месте не нарезался заранее и не упаковывался в полиэтилен, а выпекался целиком и так же целиком продавался, еще горячий, а затем хранился в деревянной хлебнице. Бабушка, почти допив утренний кофе, протягивала руку от обеденного столика к кухонному, открывала хлебницу, вынимала буханку и отрезала два куска. Она еще не начинала их мазать толстым слоем масла, как к запаху дерева, травы, тумана, кофе и, возможно, земляники примешивался запах свежего белого хлеба, как его называют в Москве, или просто батона, как его называет бабушка.

И на этот новый запах к бабушке выползала сонная собака. И к запахам утренней дачи примешивался, совсем чуть-чуть, еще и запах утренней сонной собаки. Приятный, кстати, запах, что бы там кто ни подумал.

А все остальные одним глазом поглядывали на бабушку и собаку, а вторым глазом притворялись спящими. Потому что все любили дачу в такое утро и хотели валяться и вдыхать запахи.

Особенно их любил дедушка, пока не умер. Именно он выходил к бабушке первым после собаки и добавлял к запаху кофе, который готовила бабушка, запах кофе, который готовил он.

Он готовил его в турке на огне, покачиваясь всем своим большим тучным телом в такт какой-то утренней песне из головы, где у него довольно-таки скоро произойдет кровоизлияние.

И спать уже было невозможно, потому что невозможно спать, когда ты счастлив. Иначе ведь все счастье проспишь.

Вот все остальные и выползали. И мама, и папа. И даже Андрей Викторович. Последним.

Бабушка готовила ему овсяную кашу. Это не геркулесовая каша, которую он ел в городе. Но вкусная, как обалдеть. Так говорила бабушка, чтобы он лучше ел. А он и ел. Потому что на даче все вкусно.

Немудрено.

А потом он пил чай с овсяными печеньками. Точно такими же, как только что дала ему Даша. И это были самые вкусные печеньки на свете.

Потому что они пахли счастьем.

Не то что городское печенье.

Он опустил голову, а потом поднял ее и посмотрел на Дашу.

Ему снова стало жалко ее.

Не потому, что она очень старалась ему понравиться. Не потому, что он ей нравился, а ведь он ей не подходит. Не потому, что она пыталась строить что-то такое нежное среди математики и была обречена со всей