История одной апатии - Сергей Переверзев

них родной. И галстук всегда на нем. И тоже глаженый. Она, наверное, его на юбилей ему дарила. А если, думаю, ему костюмчик гладит, например, внучка, то вообще почти до слез. Какая она молодец.

– А про внучку я вспомнила, потому что он всегда ходил с портфельчиком. А портфельчик как раз-то и не старый. Модненький такой. Узенький, красивый. Как байдарка, если новая. Значит, ему точно его не бабушка подарила. Кто-то из тех, кто помоложе.

– А байдарки очень красивые. Они такие длинные, узенькие…

– Ну хорошо! Спортивные лодки, а не байдарки. Не цепляйся к словам.

– И он каждый раз очень-очень быстро и старательно куда-то направлялся. Каждое утро. А когда он меня видел, приподнимал клетчатый шерстяной беретик и делал небольшой поклон. Я еще думала: в таком возрасте, а стремится куда-то, работает, что-то изучает. Ведь лежит же что-то в его портфельчике. А потом наступил год, помнишь, когда ковид бушевал. И в тот год мы видеться перестали.

– Тогда я работала дома и смотрела из окна на ту красивую машину. У нее огромный капот, и знаешь, такой мощью от нее веет. Потому, наверное, что она квадратная. И ты бы видел, какие у нее красивые дверцы. Просто глаз не оторвать. Толстенные. Как у сейфа.

– И сама машина смотрится классно. Со всех сторон. Особенно сзади.

– Она синяя.

– А знаешь, эта машина на тебя по пропорциям похожа. У тебя тоже все квадратное. И тоже мощью веет и спокойствием. Прости, что я тебе это в лицо говорю.

– Ну да, извини! Я теперь на тебя смотрю и тоже оторваться не могу. Ты же вылитая машина из моего двора.

– Я теперь на нее смотреть буду и тебя вспоминать.

– Что?

– А, да. Ковид прошел, и мы снова начали с утра ходить мимо друг друга.

– Только дедушка больше не ходит. Пропал куда-то.

35

Андрей Викторович тоже стал вспоминать разных прохожих из своей жизни.

Первым ему почему-то вспомнился недавний случай в Москве.

Какое-то время он каждое утро ходил по одному и тому же маршруту. Путь его пролегал по Рождественскому бульвару. Прямо под стеной Рождественского монастыря вниз с крутой горы он спускался к Трубной площади.

Очень, кстати, красивое место. Древняя стена монастыря из красного старинного кирпича тянется вниз.

Как бывают кирпичи сейчас похожи друг на друга, так старые кирпичи похожи не были. Ни друг на друга, ни на современные. Хотя ведь, если не вглядываться, кирпич и кирпич. Но это заметно, если вглядеться в места, которые недавно залатали современными кирпичами.

А под стеной деревья. То ли это яблони, то ли груши, то ли что-то еще. Андрей Викторович не знал, потому что, когда он там ходил, была поздняя осень и эти деревья уже облетели. Тем более облетели с них и какие-то плоды, если они были.

Деревья эти были старые, как и кирпичи стены, и не были похожи на те деревья, которые должны стоять в центре большого города.

Ведь кажется, что в центре большого города должны стоять какие-нибудь стройные деревья, испускающие пух при любом удобном случае. Например, в случае наступления июня.

Или должны стоять какие-нибудь березки. Ведь города часто у нас среднерусские.

Или уж на худой конец должны выситься треугольниками голубые ели. Чтобы напоминать о том, что у нас зима так зима.

А тут, под стеной Рождественского монастыря, в самом центре Москвы, стоят такие разлапистые то ли яблони, то ли груши, то ли что-то еще. Это красиво, потому что необычно. А ведь эти деревья летом еще и тень хорошую дают наверняка.

Вот под одним таким деревом и сидел каждое утро нищий.

Видимо, он привык сидеть там летом. Потому что деревья дают ту самую хорошую летнюю тень. И видимо, в счет этой привычки остался он там сидеть и осенью.

А может быть, сидел он там просто потому, что скамеечка, на которой он сидел, стояла под деревом и была чистой. А другие скамеечки могли пометить какие-нибудь гагары. Или, что хуже, горлицы.

Нищий ничего ни у кого не просил. Может быть, кстати, это был и не нищий вовсе. Просто странно одетый человек сидел каждое утро под деревом на скамеечке у стены Рождественского монастыря.

Одет он был в ватничек. Как водится, ватничек был грязного цвета, который при других обстоятельствах можно было бы назвать серым. На ногах вместо штанов была какая-то ветошь, казалось, что он просто чем-то прикрыл наготу. А на ступнях – обрезанные валенки. Между штанами и валенками видна была грязная голая нога. Немного покрасневшая от осеннего холода.

Он напоминал Андрею Викторовичу старый советский автомобиль. Да, тот самый, который, будучи только-только изготовлен, имел старательно-инженерные четкие линии корпуса. И да, тот же самый, который, успев поездить, скруглил углы и искривил линии. Вроде бы они все еще прямые, но уже искривленные какими-то неровностями. И да, тот же самый, которому стоит поездить еще, и линий в его конструкции вообще не видно, а углы пропали. Кажется, просто что-то податливое гнули-гнули и бросили в грязь. Сам он не грязный, просто выглядит как комок земли. Можно даже предположить, что внутри этих неровностей и чего-то коричневого еще осталась машина с прямыми инженерными линиями, но в это не верится. И еще обязательно с него что-то капает, как ты помнишь.

Вот точно так выглядел тот человек, восседавший каждое утро под стеной Рождественского монастыря.

А второй человек ходил мимо него навстречу Андрею Викторовичу. Он переходил Рождественский бульвар, идя со стороны Трубной площади.

Вид у него был тощий и опрятный. Подстриженная короткая бородка, аккуратная дешевая куртка, очень старательно отутюженные брюки, чистые ботинки-лодочки. Он эти ботинки не пачкал, потому что у него была очень осторожная походка.

В общем, было очевидно, что этот человек очень старался. Старался, скорее всего, выглядеть хорошим. Настолько старался, что даже сам себе, скорее всего, стал казаться хорошим.

В какое-то утро он подошел к сидящему у стены человеку и завел с ним разговор.

Андрей Викторович не слышал, о чем они говорили. И даже если бы слышал, не слушал бы. Ему было все равно. Да они и не говорили в прямом понимании этого слова.

Говорил только тот, который хотел казаться хорошим. А тот, который сидел, лишь удивлялся. Он даже украдкой оглядывался по сторонам, пытаясь понять, не перепутали ли его с кем-нибудь. А может быть, искал кого-то, кто смог бы его защитить от этого хорошего человека.

Тот, который хотел казаться хорошим,