История одной апатии - Сергей Переверзев

– Ни с кем я вас не перепутал, – яростно ответил незнакомец. – Мне просто нужно высказаться!

Собственно, тем самым он, видимо, высказался окончательно, отсоединился от Андрея Викторовича и пошел ко второму подъезду, который действительно находился между третьим и четвертым.

Представить такое в Питере Андрей Викторович не мог. Там все происходило бы молча. Возможно, так же молча и шины у всех машин во дворе строптивого дома были бы проколоты. Потому что месть должна быть неизбежной. Но высказываться вряд ли кто-нибудь стал.

Да и парадки в Питере, насколько помнил Андрей Викторович, нумеруют так, как в школе учили.

Тут же Андрею Викторовичу вспомнился еще один случай, который дает более точное сравнение.

Случаев было даже два – один в Питере, другой в Москве, – но они были одинаковые. Или не совсем одинаковые.

В общем, в Питере дело было так. Один велосипедист ехал по Коломяжскому шоссе от Коломяг мимо Богатырского проспекта к месту дуэли Пушкина. А Богатырский проспект тогда упирался в Коломяжское шоссе и заканчивался, а не как сейчас, когда он шоссе пересекает и идет куда-то дальше.

Второй велосипедист поворачивал с Богатырского проспекта на Коломяжское шоссе, чтобы ехать к Коломягам, и при этом, естественно, пересекал траекторию первого велосипедиста.

Андрей Викторович стоял на углу и следил за велосипедистами. Как в школьной задачке по физике.

Все происходило молча. Велосипедисты в тишине мрачно приближались друг к другу, как немецкие асы, если бы поссорились. Один из них даже прибавил скорость.

Крушение двух этих составов произошло тоже молча. Никто даже не крякнул. Ни велосипедисты. Ни прохожие. Ни Андрей Викторович.

От велосипедов мало что осталось, но они не развалились совсем. То есть каждому из асов оказалось возможным взвалить на плечо железяки, назначение которых теперь стало неясно, чтобы куда-то их отнести.

Один из них взвалил этот хлам себе на левое плечо и куда-то побрел, хромая. Второй сумел сохранить ноги в целости. Поэтому он не хромал, а окровавленными руками вытащил что-то из груды металла, лежащей на проезжей части, на цыпочках догнал первого со спины и, капая багровой кровью с локтей на поребрик, проколол торчащую из железного хлама на плече первого покрышку колеса.

Оказывается, к раме его велосипеда был прикреплен перочинный нож, который очень теперь пригодился.

Затем он вернулся к своей куче железного хлама, вернул нож на место, взвалил ее на правое плечо и побрел вдоль поребрика в другую сторону.

Автомобилисты терпеливо ждали, пока эти двое доберутся до дорожек, ведущих через газон к тротуару.

По газонам никто в данном случае не ходил.

И никто не гудел клаксонами.

Кстати, если бы не естественный шум хрустящего железа и звуки падения, некоторые могли бы и не заметить происшествие, так тихо оно происходило.

Какая-то гагара на дереве издавала больше звуков, чем все его участники. Она некоторое время ворчала, как старая женщина по пути с рынка, потом притихла, всмотрелась, не выпала ли из кого-нибудь какая-нибудь еда, удовлетворенно кивнула, заметив, как была продырявлена покрышка, и продолжила ворчать.

Видимо, она прилетела из Москвы на лето.

В Москве похожий случай происходил иначе.

Во-первых, все автомобили еще до прибытия велосипедистов уже гудели друг другу. После прибытия они стали гудеть и велосипедистам.

Во-вторых, все прохожие активно подключились к ситуации и даже пытались участвовать.

И в-третьих, сама ситуация имела совсем иную эмоциональную окраску.

Происходила она на углу Большой Ордынки и Кадашевской набережной.

Как водится в Москве, одновременно зажглись все красные светофоры на перекрестке. И пешеходам, и машинам. Зеленый горел только на каком-то одном небольшом светофоре, не предназначенном для массового движения. В общем, все встали. И пешеходы, и машины.

Кроме двух велосипедистов.

Один из них, съезжая с моста от Кремля в сторону Большой Ордынки, резко и на большой скорости закладывал поворот налево, на набережную.

А второй, ведя свой велосипед сбоку, выдвинулся из стоящей у бордюра толпы и пошел, одинокий, с велосипедом по пешеходному переходу на красный свет. Он не спеша двигался по пешеходному переходу поперек набережной в сторону моста, как раз когда второй велосипедист влетал на тот же пешеходный переход, свесившись с велосипеда набок чуть не до земли.

Между ними состоялся такой диалог:

– Э, ёп-п-п, с-с-с-ска. Э, на, ты чо? – визжал летевший в поворот хам.

– Крути педали, пока не дали, облоеп, – урезонил его идущий к Кремлю интеллигент.

К их беседе стали добавляться собеседники.

– Ты офангел, что ли, пидагюга спогтивная? – спросил немного в нос солидный мужчина в костюме, галстуке и с чемоданом у летевшего в поворот.

– А этот пушистый что творит? Совсем, что ли? Свет же красный, – отметила повышенную волосатость пешего велосипедиста толстая женщина с двумя пакетами.

С мешками.

С кульками из «Перекрестка».

Он и впрямь был удивительно волосат. Казалось, он вышел прокатиться в черной плотной пижамке от шеи до пяток, но сверху для приличия надел серые шорты и белую майку. Голова у него была лысая, как бильярдный шар. От нее отражалось солнце.

– Вот же ж дебилы, – сообщила всем участникам девушка в форме работницы отделения Сбербанка с пластиковым стаканчиком кофе в руке.

– Что вы при ребенке орете, придурки вы мокрые, мать же ж вашу же, а? – неожиданно цыкнула на всех очень приличная женщина в очках и в брючном костюме.

В одной руке она держала папку с нотами, а другой действительно держала руку двенадцатилетнего рыжего пацаненка. Он тут же воспрял и неожиданно сообщил всем такое, что сразу стало понятно: при нем ругаются уже не первый раз и память у него отличная. Возможно, у него даже развита фантазия.

И все подумали, что в самом деле пора нам всем выбирать выражения при детях. Особенно при таких.

Все стали орать одновременно и неразборчиво, как будто для того, чтобы ребенок ничего не понял или хотя бы не смог запомнить. Один велосипедист уехал, второй ушел, сверкая лысиной над мохнатым телом. Она еще долго искрилась на Большом Каменном мосту. Андрей Викторович ее видел.

Было слышно, как гудят всей этой театральной постановке водители. А один водитель довольно заметно орал какие-то слова в машине. Были слышны только отдельные звуки из-за общего шума и роскошной звукоизоляции «жигулей» восьмой модели:

– …ки, дь. Понарожали, твою, го…на, на ху… е…ного, а люди, дь, уже час едут.

У этого водителя не работал гудок.

Андрей Викторович чуть было даже не поддался всеобщему воодушевлению и чуть было даже не сказал что-то типа «Такие дела», но промолчал, потому что задумался о разнице городов и о собственном графике,