История одной апатии - Сергей Переверзев

– Вот видишь, как хорошо – и для тебя что-то новенькое. Оказывается, ты можешь хоть раз в жизни проспать. Хотя бы в субботу.

– А потому что нет никакого смысла в субботу по графику жить.

– Тоже он не знал, что так может… Давай уже вставай. Яичница готова.

– Да, я тебе яичницу пожарила. А что?

– Какая странная логика. А чем сковородка хуже кастрюли?

– Ха, никогда так не думала. Ну ты даешь. Все, иди мыться и приходи завтракать. А то остынет.

– С легким паром. Я уж думала, ты не выйдешь. Тебе чай или кофе?

– И печеньку он хочет. Ути, мой маленький. Овсяную?

– Ну конечно, печенье, а не печенька. Извини, у меня по русскому четверка была. Молодец!

– Ты так редко улыбаешься, что, когда ты все-таки это делаешь, кажется, будто у тебя лицо треснуло.

– Нет, ты не толстый, просто у тебя лицо квадратное и кожа гладкая.

– Вот, кстати, смотри, какой вид. Я каждое утро в окно смотрю.

– Хорошо, что весна и солнышко. Смотри, какая красота.

– А здесь березка почти до окна достает.

– Как же я люблю весеннюю зелень, ты бы знал! Она не летняя. Она такая… Видишь? Свежая. Видишь?

– А сейчас по двору пойдет толстый дядька в кепке. Когда прохладно, он ходит в кожаной куртке. И кепку кожаную надевает. Знаешь, такая, как фуражка. А сегодня потеплее, он в кофте пойдет желтой и в вельветовой кепке.

– Вон он. Видишь? Всегда в одно и то же время ходит. А я пью кофе и на него смотрю.

– Не знаю, зачем он ходит. Видимо, похудеть хочет. А не худеется ему. Так и семенит на скорость зазря. Москвич. Что тут скажешь.

– Когда было прохладнее, не было видно, как у него пузо трясется. А сейчас, видишь, в кофте. Ножки иксиком гнутся, и пузико трясется.

– Это не портупея. Ты вообще откуда такие слова знаешь? Это он сумку через голову надел. Зимой, наверное, мучается через куртку все это надевать.

– Мне кажется, у него след от ремня через все пузо до самого аппендикса. Каждый день ведь так себя перетягивает.

– Что? А потому, что я еще дома привыкла людей рассматривать. Когда на работу с утра иду, они мне все навстречу по очереди появляются. Сначала идет носатая девушка. Она идет в поликлинику. Я думаю, она работает медсестрой.

– Ну как почему? Во-первых, она идет в поликлинику. Во-вторых, у нее вид очень старательный. А в-третьих, нельзя так говорить, но выглядит она очень наивно.

– Не смейся, я не хотела так говорить.

– Потому что она, скорее всего, человек очень хороший.

– Потому что она медсестра. А вот коротышка, который идет за ней, – про него не знаю. Он, видимо, врач. Потому что он тоже в поликлинику ходит, сразу после девушки. И идет он с сигареткой. А подойдя к углу, он сигаретку в люк бросает. Наверное, чтобы больные не видели.

– Он пожилой и маленький. А лицо у него такое суровое, как будто он на Северном флоте служил, а теперь скучает по службе. Знаешь, все такое дубленое, крепкое, но морщины есть. Их мало, и они такие суровые, крупные – тоже, видно, крепкие. Как будто от соленого ветра.

– Да, и он при этом маленького роста и не женат.

– Видно.

– Ну, потому что он всегда в шапочке-петушке и в неглаженой рубашке, а сверху мятый пиджак. Даже когда в куртке, видно, что он в мятом пиджаке. И недоволен всегда. Хотя, может быть, это у него от флотской жизни.

– Я из-за такого лица еще всегда думаю, что он хирург. Хирурги все суровые. Особенно те, у которых чувства юмора нет. А те, у которых оно есть, вообще опасны. И вот поэтому я не знаю, хороший он человек или нет.

– Не потому, что у него чувства юмора нету. По нему видно, что нету. Он даже, кажется, и улыбаться-то не умеет. Из-за морщин на лице. Мне кажется, их не согнуть, такие они крепкие.

– Нет. Я не уверена, что он хороший, потому что он хирург.

– А потому что у меня папа хирург.

– Нет, мой папа хороший. Просто он, когда отговаривал меня становиться врачом, спросил, зачем мне это нужно. А я ему сказала, что хочу людям помогать. А он спросил, зачем мне людям помогать. А я ему сказала: чтобы в конце жизни в плюс выйти.

– Ну, знаешь, как вот если бы ты баланс подводил: кому-то ты не смог помочь – это, значит, ноль, а кому-то смог – это плюс один, а кому-то вообще навредил – это, значит, минус один.

– И вот если я буду врачом и к концу жизни, например, заработаю плюс два, то получится как бы плюс два в мою пользу. И это значит, что у меня точно больше, чем у бухгалтера, потому что у бухгалтера, я считаю, за жизнь в сумме точно ноль. Его как бы можно взять за точку отсчета. И от бухгалтера считать либо вниз, либо вверх. И вот если у меня будет плюс два, то я, получается, хороший человек. Как минимум лучше бухгалтера.

– А что он? Он мне сказал, что про врачей он не знает, а вот хирург не факт, что бухгалтера обгонит.

– Потому что, говорит, может быть, у бухгалтера и ноль, а у меня, говорит, у хирурга, вообще не предсказать.

– Ну как, говорит, почему? У меня же то плюс два, то минус два. Тут бы, говорит, в ноль-то выйти. И сам даже задумался.

– А у меня мама бухгалтер, я про бухгалтеров все знаю.

– Что? А папа с мамой развелись. Я поэтому никого из врачей, кроме него, и не знаю. Зато всех бухгалтеров в Апатитах тебе назвать могу.

– И вот ходит каждое утро на работу за этой носатой медсестрой этот маленький злой хирург с сигаретой. Ходят они мимо меня каждый день. И медсестра хорошая, а хирург – не факт. А я с ними сроднилась. И сейчас тут по ним скучаю. Как они там без меня ходят в поликлинику ногами?

– А еще – мимо меня дедушка ходил.

– Он такой симпатичный. У него небольшие усики, а из бороды такой аккуратненький клинышек сделан. И костюмчик всегда на нем. Такой старый, темно-синий, но всегда глаженый.

– Я еще думала о нем так. Живет он, наверное, со своей бабушкой с самой молодости. И она до сих пор каждое утро гладит ему костюмчик. Такой старенький костюмчик и такой, скорее всего, для