История одной апатии - Сергей Переверзев

Со стороны их позы выглядели так.

Тот, который сидел, скрещивал руки на груди, подбирал пятки под скамейку и прижимал подбородок к ватнику. Он старался немного отвернуться к стене монастыря.

Так слушает ребенок маму, которая настойчиво у него выясняет, почему он не пришел домой сразу, как она крикнула ему из окна. «Почему, почему. Не знаю почему. Можно я уже пойду в свою комнату?» – так выглядела эта поза.

А тот, который хотел казаться хорошим, выставив тощую ногу вперед, носком прямо на сидящего, водрузил остальной вес длинного тела на отставленную назад ногу. Так как он стоял немного ниже сидящего по склону, то был вынужден чуть согнуть переднюю, атакующую ногу, и потому выглядел как охотник, фотографирующийся с добычей.

Руки он все время разводил в стороны, как будто хвастался уловом. Он немного ими двигал, когда говорил. А говорил он все время, поэтому казалось, что он пугает сидящего, постоянно замахиваясь чем-то огромным, но при этом почему-то улыбался.

Так продолжалось несколько дней, пока тот, который хотел казаться хорошим, не приделал к своей тощей фигуре какой-то тубус на лямке и не притащил его тому, который сидел под стеной.

Это была какая-то продолговатая цилиндрическая сумка. Будь она потоньше, можно было бы подумать, что в ней какой-то большой духовой инструмент. Но цилиндр был толстый, а стенки казались мягкими.

Исходя из этого, Андрей Викторович предположил, что тот, который хотел казаться хорошим, притащил тому, который сидел под стеной, палатку.

Видимо, эта фигня ему была не нужна и занимала место в доме. Возможно даже, жена давно пилила, почему он не выкинет эту дрянь с антресолей, а у него руки не доходили.

Тощий стянул со спины огромный мягкий цилиндр и стал что-то показывать сидящему. Позы у них были те же – их стандартные позы, – только стоящий теперь руками мял какую-то огромную цилиндрическую хрень. Мял и говорил что-то. Улыбаясь.

Больше вдвоем Андрей Викторович их не видел.

Он видел только того, который хотел казаться хорошим.

Этот хороший человек, поднимаясь в гору, хищно выискивал глазами того, который сидел под стеной. Но не находил. На лице его ясно читалось раздражение. Он был похож на агента по недвижимости, который подыскал молодой паре квартирку в аренду, они квартирку-то сняли, а его комиссионные зажали.

А тот, который сидел под стеной, исчез навсегда. То ли он любил одиночество и не любил навязчивых болтунов, то ли продолжил свое путешествие по жизни, не всю же ее просиживать под стеной на холме. С палаткой-то это плевое дело.

Такой вот московский случай со случайными прохожими.

Андрею Викторовичу тут же вспомнился и питерский случай. Потому что он привык сравнивать города.

Он вспомнил случай, когда пил кофе на Исаакиевской площади.

Тогда там было одно кафе. Оно называлось вроде бы «Борсалино». Находилось оно то ли в «Англетере», то ли в «Астории». Андрей Викторович, как и большинство, не мог понять, какая из этих гостиниц где заканчивается и где начинается.

Из этого кафе открывался, по мнению большинства, идеальный вид.

Андрей Викторович в тот день с утра поехал на Исаакиевскую встречаться то ли в «Асторию», то ли в «Англетер» с москвичами, которые неудачно купили участок земли в Юкках и искали, кто же возьмется за их дело.

Участок, как тогда было принято, был продан дважды, и эти москвичи, купив участок вторыми, получили иск от первых покупателей.

Андрей Викторович прекрасно знал людей, купивших участок первыми. Можно даже сказать, что этими людьми он и был. Поэтому важно было, чтобы москвичи поручили, как они это называли, разрул дела именно ему. Тогда осталось бы только установить цену мирового соглашения.

Москвичам очень понравились спокойствие и уверенность Андрея Викторовича. Лицо Андрея Викторовича им тоже понравилось, и они прямо тут же с утра, не откладывая в долгий ящик, как принято у москвичей, поручили это дело именно ему. Потому что ему можно верить.

Возможно, они даже, как положено москвичам, понимали суть, как они это называли, всей разводки, но не стали этим заморачиваться, а просто прикинули бюджет разрула и отправились в город, как они это называли, бухать.

Андрей Викторович в ответ прикинул в голове выручку от операции и остался пить кофе в одиночестве, очень довольный собой.

Назначить встречу именно в «Борсалино» посоветовало ему то самое большинство, которое считало вид из окна отменным. А он не стал спорить с большинством, потому что ему было все равно.

Вид и вправду был отменным. Прямо над окнами кафе возвышался купол, как его называли уже не москвичи, а питерцы, Исакия.

Была середина марта, и, что странно для Питера, стояла солнечная погода. Даже, если можно так выразиться, стояла очень солнечная погода. Настолько солнечная, что золотые отблески от купола Исакия слепили глаза.

Сквер перед собором был слегка заснежен, а деревья заиндевели на морозе. Похоже, день до этого был дождливым, а может быть, даже вьюжным. В общем, деревья в сквере стояли целиком белые, а под ними лежали абсолютно белые газоны с абсолютно белыми дорожками.

Потому что орган, именовавшийся тогда КБДХ (Комитет по благоустройству и дорожному хозяйству), еще не успел посыпать дорожки солью с песком, чтобы они выглядели не так красиво.

За углом угадывалось присутствие Мариинского дворца.

Обе гостиницы кишели какими-то чистыми иностранцами.

А к затонированным стеклам «Борсалино» с улицы подходили невесты, чтобы в отражении что-нибудь себе поправить. Чаще сверху, реже снизу.

Невесты тут околачивались, может быть, и не такими уж тучными стадами, но зато регулярно. Потому что Исакий – идеальное место для фотографирования с женихом или с двадцатиминутным мужем. Если регистрация была на Английской набережной.

Эти поправляющие то верх, то низ невесты превратили ближайшую к окнам линию столиков в театральный партер, заполненный скучающими мужчинами.

И в тот день скучающие мужчины сидели за столами «Борсалино» вдоль окон, а за окнами сверкало все белое и красивое – снег, невесты, деревья…

И каждый из мужчин, несмотря на то что дело было то ли в конце девяностых, то ли в начале нулевых, думал: «А ведь красивый город, блинский блин, как ни крути. Ух ты какая, покрутись!»

Хотя всего лишь вчерашним вечером каждый из этих мужчин ловил себя на мысли, что город либо дряхлеет, либо разваливается, либо просто грязный. И каждому вспоминался КБДХ. А сейчас, повторюсь, каждый из них думал о красоте именно этого города.

Подумал о чем-то похожем даже Андрей Викторович, хоть ему и было вполне плевать на