История одной апатии - Сергей Переверзев

Если подвести итог сравнению, в Москве очень много энергии и усилий, или, как принято сейчас говорить, обозначая факты словами без особого смысла, много ресурсов было потрачено на разговор. Некоторые от разговоров даже подустали, а водитель без гудка и вовсе выбился из сил. Но зато в Москве имущество и велосипедисты не были повреждены.

В Питере получилось все менее энергозатратно, но зато более эффективно.

А про график Андрей Викторович вспомнил, глядя на Дашу. Сам не зная почему, он вдруг подумал, что выбивается из графика.

Андрей Викторович даже наморщил лицо. На его лице это выглядело просто – немного приподнята верхняя губа. Как будто он склонил лицо над унитазом в общественном туалете и принюхался.

Даша, видимо, сочла это выражение расстройством из-за дедушки, который перестал ходить привычной дорогой, и сочувственно закивала.

Глаза у нее были на мокром месте, и она еле сдерживалась, чтобы не заплакать.

А Андрей Викторович думал о том, что он уже два часа и одиннадцать минут назад должен был отправиться на еженедельную субботнюю прогулку с Чистых прудов на Новый Арбат.

И сейчас, завтракая в неположенное время в неположенном месте с неположенной женщиной, да еще и после неположенной ночи, он наморщил верхнюю губу.

Такого с ним никогда не случалось.

Он так стремительно засобирался на улицу, что, казалось, даже напугал чем-то Дашу. Или не напугал. Нет, как минимум встревожил.

У нее это на лице было написано.

36

– Ну не спеши так, пожалуйста!

– Такое впечатление, что ты недоволен. Ты не хочешь, чтобы я тебя провожала?

– Что почему? Ты мне даже одеться толком не дал! Ну не молчи. Ты обиделся?

– Я просто не могу так быстро собираться. Я же все-таки девочка.

– А потом еще бежать.

– Мы как Пятачок с Винни Пухом.

– А куда ты так спешишь? У тебя дела?

– Ну, давай, пожалуйста, пройдемся не спеша. Хочется напоследок.

– А потому что завтра мне улетать уже нужно. Отпуск закончился. Работа. Мне же надо на что-то жить.

– Нет, билеты пока не купила.

– Спасибо. А то у меня деньги последние остались. А так я смогу еще что-нибудь вкусненькое себе позволить. А может быть, даже куплю себе какой-нибудь сувенирчик.

– На память о Москве.

– А я никогда обратные билеты сразу не покупаю. Вот такая я легкомысленная. Зато, если мне не понравится, могу улететь раньше и не сдавать билеты.

– Да, странная. Ну уж какая есть. А теперь у меня есть ты, поэтому стану логичной, правильной и взрослой.

– А ты билеты сам заказывать будешь?

– Просто хотела тебе рассказать, как…

– Поняла. Спасибо.

– В бизнес-классе? Я никогда не летала в бизнес-классе! Спасибо тебе, спасибо-спасибо-спасибочки! Вот…

– Ха, опять покраснел.

– Ну и что, что при всех. А я вот расчувствовалась при всех, поэтому так. А ты ко мне потом прилетишь?

– Честно-честно?

– Потому что я хочу знать.

– Потому что!

– Ты же видишь, я не улетела раньше. Я даже позже улетаю. Значит, все понравилось. Особенно ты понравился!

– Не знаю, как спросить… Мы ведь с тобой еще увидимся?

37

Андрей Викторович первый раз в жизни чего-то не ожидал. Хотя должен был.

Понятно же было, что Даша должна уехать. Понятно и то, что уехать она должна довольно-таки скоро.

Но он почему-то не ожидал.

Они шли рядом по весеннему московскому переулку, потихоньку приближаясь к Тверской. Потихоньку, потому что Даша не давала ему идти быстро.

Со стороны и не отличишь от тысяч других весенних московских пар. Он идет спокойно. Широкий, даже массивный, с квадратным лицом, без выражения.

Она, взяв его под локоть, прижавшись к нему всем телом, даже голову на плечо положила. Все-таки. Хрупкая и длинноногая. Выражение лица чуть расстроенное, чуть грустное, но с легкой улыбкой. Ее улыбкой – когда губы тянутся не вверх, а в стороны.

Бредут они нога в ногу. Из-за Даши. В сторону Тверской. Туда, где Мессерер почти всегда держит гагачий помет в руке. Потому что очень опрометчиво высовывает руку из укрытия.

Когда она спросила его, увидятся ли они еще, ему захотелось обнять ее как ребеночка. Обнять крепкокрепко и сказать, что, конечно, они увидятся, конечно, он будет рядом и никогда-никогда никуда не денется, а она может не волноваться, что он куда-нибудь денется.

Она и спросила-то как ребенок. Так могла спросить маленькая девочка. Которая ела мороженое. И глазки на мокром месте.

Он вспомнил, как в детстве, когда он был на даче у бабушки, а мама приезжала к ним только на выходные, он заранее начинал по ней скучать в воскресенье.

Мама тут. Вот ведь она. Но ты уже знаешь, что она уедет, и начинаешь думать, что будешь сидеть на березе и смотреть на шоссе, где их с папой машина не спеша ползет по изгибам дороги от поселка. А ты останешься тут один, без мамы. И ты скучаешь, хотя мама ведь пока тут. Вот ведь она. Скучаешь заранее.

И по Даше он мгновенно начал скучать заранее. Как только она спросила, увидятся ли они еще когда-нибудь. Спросила как маленькая девочка. Как ребеночек.

Он, конечно, не обнял ее. Он спокойно взял ее за плечи, посмотрел прямо в голубые глаза сквозь очки, надетые на носик, и сказал слово «да».

Вот такая неожиданность.

Такой всплеск чувств не захватывал Андрея Викторовича с детства. С тех пор, как мама уезжала, а он скучал по ней заранее. Только сейчас было сильнее. Он ведь даже взял руками ее за плечи и ведь даже в глаза посмотрел. А с мамой он себе такого не позволял.

И вот теперь они бредут по весеннему московскому переулку, Даша немножко грустная, но улыбается, потому что солнышко и потому что он сказал «да», а Андрей Викторович ошарашенный и задумчивый.

Он все думал о маме.

Тогда давно, когда она уезжала, она ему обещала. Это было так давно, что он забыл – и вспомнил только сейчас.

Когда он, маленький и серьезный, спрашивал ее, увидятся ли они еще, она ему, смеясь, говорила, что, конечно, увидятся.

А он тогда, такой же маленький и такой же серьезный, не смеясь, спрашивал, а скоро ли они увидятся. А она ему с улыбкой отвечала, что время для всех течет по-разному. Для него оно тянется, а для нее бежит. Поэтому для нее они увидятся скоро, а для него может так показаться, что не очень скоро. Но на самом деле очень