Дива - Дэйзи Гудвин

о готовности вступить в сражение, публика настороженно замерла. Закончив арию, она стояла неподвижно, воздев руки к небу, а зал взорвался бурными овациями. Наконец она приложила палец к губам, призывая зрителей к тишине, и сказала:

– Kallospera[15], Афины. Не могу передать, как я счастлива вернуться домой.

Она подождала, пока стихнут аплодисменты, и продолжила на греческом:

– Сейчас я исполню арию, которую впервые разучила здесь, в Афинской консерватории, с преподавателем, которому я обязана всем, – Эльвирой де Идальго. Это для вас, маэстро!

И она поклонилась в сторону места в первом ряду, на котором должна была сидеть Эльвира.

Струнные заиграли отрывистые аккорды, возвестившие о начале молитвы Нормы, и публика восторженно ахнула – благодаря записям, которые сделала Мария, эта ария стала известной всему миру. Вдохнув теплый ночной воздух, она начала песнь во славу девственной богине Луне.

* * *

После выступления Мария сидела в импровизированной гримерной и ждала Эльвиру. Все остальные уже пришли: стервы из Национальной оперы, преподаватель, который пытался помешать ей поступить в консерваторию, потому что она не сдала теоретические экзамены, и министр культуры, который притворялся, будто неожиданный концерт Каллас с самого начала был его идеей. Они выстраивались в очередь, чтобы сказать, каким замечательным было ее выступление, как восхитительны были ее интонации, реплики, игра, – все рассыпались в похвалах, но Мария их не слушала. Она не находила единственного человека, чье мнение было для нее важно. Наконец она увидела Эльвиру, смущенно стоящую в дверях.

Мария подняла руку и поманила ее к себе:

– Эльвира, прошу вас, садитесь рядом со мной. – Она повернулась к Тите: – Принеси шампанского.

Эльвира улыбнулась, присаживаясь на крошечный диванчик рядом со своей бывшей ученицей.

– В прежние времена мы вряд ли обе поместились бы на этом диване. Ты теперь такая стройная и элегантная – даже ходишь по-другому.

Мария оглядела свои стройные бедра.

– Однажды вечером, во время сезона в Ла Скала Франко Дзеффирелли повел меня посмотреть «Римские каникулы». Я увидела, какой элегантной и выразительной была Одри Хепберн на экране, и решила, что хочу выглядеть так же. Я собиралась петь Виолетту и хотела, чтобы зрители поверили, что я умираю от чахотки, а это не так-то просто, когда весишь сто килограммов. Было нелегко – вы же помните, как сильно я люблю поесть, – но оно того стоило, правда? Вы сами говорили, что мне следует внешне соответствовать роли.

Эльвира улыбнулась:

– И у тебя это, несомненно, получилось, Мария. Ты самая гламурная оперная дива на свете.

– Не считая вас, – ответила Мария.

Пожилая женщина похлопала ее веером по руке.

– Перестань.

Наступила пауза. Мария пристально смотрела на бывшую учительницу, ища ответ на вопрос, который не осмеливалась задать. Наконец она склонила голову набок и произнесла с подростковой застенчивостью:

– Мадам де Идальго, как я справилась?

Эльвира на мгновение заколебалась.

– У тебя восхитительная фразировка и необычайная плавность звука. Едва ли я слышала лучшее исполнение.

Мария не улыбнулась. Она наклонилась вперед и спросила:

– Но?

Пожилая женщина сделала паузу.

– Но ты все время напрягаешь голос, особенно в среднем регистре, – я слышу, как дорого тебе обходятся эти си-бемоли. Концерт был чудесный, я уверена, что больше никто этого не заметил… Но я никогда не перестану быть твоим учителем.

Мария закусила губу.

– Как думаете, сколько мне осталось? – спросила она.

– О, моя дорогая девочка, этого я не могу сказать. Я ушла со сцены, когда мне было сорок пять. Я могла бы продолжать и все еще получала приглашения, но понимала, что больше не смогу петь как раньше. Это было самое трудное решение в моей жизни. Но потом я начала преподавать. Однажды я встретила неуклюжую девушку в ужасной одежде, но с чудесным голосом – и смогла передать ей свой дар.

Она сжала ладонь Марии.

– Если бы только мама не заставляла меня так много петь на войне, – с горечью произнесла Мария. – Я постоянно повторяла ей вашу притчу о золотых монетах, но она не слушала. Она вынуждала меня тратить их, пока я не понимала цены этого сокровища, и я никогда не прощу ее за это, никогда!

Пожилая женщина вздохнула. Она помнила напористость матери Марии, но также помнила девушку, которая рвалась на сцену. Не мать Марии заставляла ее в течение одной недели петь и Вагнера, и Беллини в театре Ла Фениче. Ни один голос, даже голос Марии, не мог спокойно выдержать такую нагрузку. Она бы посоветовала ей больше отдыхать, но Мария ее ни о чем не спрашивала – не считая нескольких писем, они совсем не общались с тех пор, как девушка покинула Грецию.

– Ни один голос не бессмертен. Мужчинам повезло – они могут продержаться на несколько лет дольше, но в конце концов все мы умолкаем.

Мария безучастно смотрела перед собой.

Эльвира попыталась утешить ее:

– Но у тебя есть муж, дом, деньги – и музыка всегда будет с тобой, даже если ты уйдешь со сцены.

Пустой взгляд Марии остановился на Менегини, который разговаривал с итальянским журналистом.

– Думаю, что мой муж больше интересуется примадонной Каллас, а не Марией.

Эльвира рассмеялась:

– Тогда, моя дорогая, найди другого.

– Но я уже замужем, Эльвира.

– Я тоже вышла замуж, чтобы защитить голос. А когда это перестало быть самым важным в жизни, я нашла другого.

– Раньше вы не были так циничны.

– Раньше ты была ребенком, а теперь готова услышать правду. Используй по максимуму то, что у тебя осталось, а когда это закончится, найди удовольствие в чем-нибудь еще.

Эльвира посмотрела на золотые часы на запястье и поднялась. Она взяла Марию за руку и поцеловала в щеку.

– Прощай, моя дорогая, и помни мои слова.

Мария проводила выходящую из комнаты наставницу долгим взглядом.

* * *

Мария молчала на обратном пути в «Гранд Бретань». Когда репортеры подскочили к ней с камерами и блокнотами, она опустила голову и, не глядя по сторонам, поспешно скрылась в отеле.

В номере Мария позвонила на ресепшен и, к большому удивлению служащего на другом конце провода, заказала спанакопиту и глазунью из двух яиц. Она буквально вгрызлась в пирог, надеясь, что запретная еда успокоит нахлынувший на нее ужас. Острота сыра и нежность шпината вернули ее на кухню на улице Патиссион, но вместо того, чтобы принести желанное утешение, эти вкусы напомнили, каким жалким было ее существование. В то время еда не насыщала ее, а просто делала все толще. Единственное, что могло ее поддержать, – это любовь, которую она обрела на сцене. И которая слишком скоро исчезнет.