Дива - Дэйзи Гудвин

Фетцнер-холле состоится концерт греческой сопрано Джакинты Каллас, сестры знаменитой Марии Каллас. В программе – произведения Верди, Пуччини и Бизе.

Мария замерла.

– Как интересно, правда? Я понятия не имела, что твоя сестра умеет петь, – сказала Эльза. – Ты никогда не упоминала об этом.

– Должно быть, это дело рук матери, – ответила Мария. – Ей не удалось удержать меня, и теперь она пытается заставить сестру занять мое место. Но все это просто нелепо. Джеки на шесть лет старше – ей уже под сорок. Слишком поздно начинать петь.

Она повторила все это по-итальянски Тите, который покачал головой, как будто ничуть не удивился очередной выходке семейки Марии.

– Ты не будешь возражать, если я упомяну об этом в своей колонке? – быстро проговорила Эльза. – Это так соблазнительно! Старшая сестра пытается впрыгнуть в уходящий поезд.

Мария покачала головой:

– Эльза, я запрещаю тебе об этом писать. Они устроили это только для того, чтобы меня позлить, а я не хочу доставлять им такого удовольствия. Честно говоря, мне жаль Джеки, которую ждет унижение. Чем меньше огласки получит это прискорбное событие, тем лучше.

Эльза выпятила нижнюю губу:

– А я подумала, что мы могли бы пойти туда вместе. Ты же знаешь, как сильно я хочу познакомиться со всей твоей семьей.

Мария встала, раздувая ноздри и сверкая глазами так же яростно, как пару часов назад во втором акте «Тоски».

– Если тебе дорога наша дружба, Эльза, я запрещаю тебе туда ходить.

– Да, мэ-э-эм, – протянула Эльза и шутливо поклонилась. – Прости, что рассказала об этом.

* * *

Позже в машине, по пути в отель, Тита просматривал список предстоящих встреч.

– У тебя запись «Травиаты» в Париже, потом концерт в Кельне, гала-представление в Риме, а затем в апреле – в Мадриде и снова выступление в Париже для ордена Почетного легиона.

Мария прервала его:

– Разве не было предложения спеть в апреле в Афинах?

Менегини вздохнул:

– Да, но я отказался.

– Не спросив меня? – запротестовала Мария.

– Ты говорила, что не хочешь возвращаться в Грецию.

– Что ж, я передумала.

– Мария, ехать туда нет смысла. Платят копейки, да и Афины не входят в число оперных столиц мира.

– Почему у тебя все всегда упирается в деньги? – огрызнулась Мария. – Может быть, я хочу поехать просто потому, что я гречанка.

Менегини пожал плечами:

– Как скажешь.

* * *

Услышав, что Мария решила петь в Афинах, Эльза пришла в полный восторг. Но, узнав о датах выступления, она приуныла.

– Черт возьми, я пообещала отправиться в Мадрид с герцогиней Альба. А я так хотела вместе с тобой пройтись по местам твоей бурной молодости.

– Не было никакой бурной молодости, – кисло сказала Мария. – Я постоянно работала.

– Интересно, приедет ли в Афины Онассис? – лукаво спросила Эльза.

Мария замерла, уставившись в одну точку.

– Поскольку он не любит музыку, это вряд ли имеет значение.

Эльза похлопала ее по колену.

– Тогда, кажется, я знаю, зачем ты едешь в Афины. – Она заглянула Марии в лицо. – Потому что твои мать и сестра в это время будут в Нью-Йорке! Ведь так?

– Что за чушь!

Но Эльза была права. Мария избегала поездки в Афины, чтобы не попасть в засаду, которую могла устроить ее мать. Но концерт Джеки предоставлял ей прекрасную возможность спокойно вернуться на родину. После встречи с Онассисом часть ее страстно желала снова оказаться в Греции.

Менегини продолжал ворчать о том, что Афины – пустая трата времени и денег, но Мария не обращала внимания. После ссоры в Эдинбурге баланс сил между ними изменился.

II

Мария увидела в иллюминаторе холмы Афин. Она разглядела Акрополь и амфитеатр, где ей предстояло выступать. Было странно вновь оказаться на улицах ее юности. Четырнадцать лет назад она уплывала из этого города по морю. Отец прислал ей сто долларов, и она воспользовалась шансом сбежать: от греческой бедности, от злобы, которую ее талант вызывал в оперной труппе, и прежде всего от своей матери.

Мария нанесла макияж с особой тщательностью. Она не могла позволить себе показаться на людях уставшей и сонной – одна из издержек ее профессии. Ей всегда нужно было улыбаться и махать рукой под вспышками камер.

Элегантно спустившись по трапу, Мария ступила на красную ковровую дорожку и начала разглядывать встречающих. Она заметила несколько незнакомых чиновников и двух певиц из Национальной оперы, с которыми она не ладила, а затем ее ждало гораздо более приятное зрелище – облаченная в шифон фигура Эльвиры де Идальго. Она бросилась к ней, протягивая руки.

– Маэстро! – воскликнула Мария и аккуратно поцеловала, не касаясь щеки, чтобы пресса могла сфотографировать их вдвоем.

Она взяла Эльвиру под локоть и направилась с ней к зданию аэропорта, демонстративно отказавшись остановиться и пообщаться со старыми врагами.

– Как любезно с вашей стороны прийти встретить меня, мадам де Идальго. Вы единственный человек в Афинах, с которым я хотела увидеться.

Эльвира улыбнулась:

– Думаю, после дебюта в Ла Скала ты вполне можешь называть меня Эльвирой.

Мария подозвала Титу:

– Эльвира, это мой муж, Баттиста.

Менегини низко склонился над рукой пожилой женщины.

– Для меня большая честь познакомиться с вами, синьора. Я знаю, скольким вам обязана Мария.

Эльвира склонила голову:

– Верно. Это я научила ее петь бельканто.

– Я была хорошей ученицей? – с лукавой застенчивостью спросила Мария.

– Ты была лучшей, – серьезно сказала Эльвира и затем добавила: – Но ты и сама это знаешь. Ты всегда знала, насколько одарена, – и это тебя выделяло.

* * *

Афины, февраль 1938 года

Мария поднималась по ступенькам на сцену консерватории. Ей было шестнадцать, на ней было старое черное платье, настолько тесное в подмышках, что она с трудом шевелила руками. Она умоляла мать купить ей что-нибудь новое – мягкое и красивое, как те вещи, что носила Джеки, но мать ответила, что у Марии не та фигура. Хуже того, у нее на подбородке вскочил огромный прыщ, который невозможно было скрыть никакой косметикой.

Она сняла очки перед выступлением и не видела лиц судей, сидевших в зрительном зале. Но она услышала, как ахнула великая сопрано мадам де Идальго, когда Мария объявила, что собирается спеть Ocean! Thou Mighty Monster («Океан! О, могучее чудовище») из оперы «Оберон» Вебера.

– Необычный выбор. Это чрезвычайно сложная ария, – скептически заметила Идальго.

– Но я смогу ее спеть, – ответила Мария.

И она действительно смогла. Взяв первую ноту, она превратилась из неловкого подростка в потерпевшую кораблекрушение принцессу, молящуюся о возвращении возлюбленного. Слова были на английском, и Мария артикулировала их с нужными интонациями.