Дива - Дэйзи Гудвин

– Пожалуйста, угощайтесь, синьор Менегини, и не стесняйтесь – берите сколько хотите.

Тита положил себе на тарелку большую ложку, и Мария не могла не заметить, как несколько икринок упали на лацкан его пиджака.

Эльза хлопнула в ладоши, привлекая внимание.

– Я хочу задать вам всем вопрос, которым озадачили меня вчера вечером. «Эльза, – проговорила она, копируя манерную речь Ноэла Кауарда. – Эльза, в чем секрет вашего успеха?» И я ответила: «Ноэл, я никогда ни одной женщине не дала повода для ревности».

Она сделала паузу, рассмеялась, а затем перевела взгляд на Марию:

– В чем же секрет успеха великой оперной дивы?

Мария вздернула подбородок:

– Много и усердно работать. И поднимать планку максимально высоко. Ничто не встанет на моем пути к совершенству.

– Слова, достойные генерала, – сказал Онассис, слизывая икру с губ.

Мария посмотрела на него в упор:

– Великое искусство – это превосходство. Это заставляет людей поверить, что в данный конкретный момент есть только один путь к совершенству и есть лишь один истинный голос. Мой.

За столом воцарилось молчание. Затем Эльза указала пальцем на Онассиса:

– А в чем ваш секрет, мистер Аристотель Онассис?

Онассис откинулся на спинку стула, не сводя глаз с Марии.

– Бессмысленно ждать, пока море успокоится, – нужно научиться плавать в шторм.

Тина подавила зевок.

– Ну а секрет моего успеха в том, что я никогда не ношу бриллианты днем – их блеск стоит приберечь до вечера.

Мария мысленно поблагодарила Бруну за то, что она наложила вето на бриллиантовые серьги.

Эльза обернулась к Менегини, который сказал по-английски:

– Я женился на правильной женщине.

Мария не потрудилась его поправить – пояснить, что он имел в виду ту самую, единственную женщину. Она изо всех сил пыталась игнорировать то, как Онассис разглядывает ее профиль.

Палец Эльзы указал на Рейнальдо, и он ответил на невнятном английском, характерном для выходца из Южной Америки:

– Шелковые носки. В них ногам всегда комфортно, что бы вы ни делали.

И Рейнальдо лучезарно улыбнулся, как ребенок, который сумел рассмешить взрослых.

* * *

На обратном пути Мария ощущала постоянное присутствие Онассиса. Когда он стоял рядом с ней на палубе катера, рассекающего воды лагуны, она ощущала тепло его тела, чувствовала лаймовый запах одеколона, древесные ноты сигары и что-то еще – что-то темное и крепкое. Его руки и небольшой треугольник груди, видневшийся в вырезе поло, были покрыты черными волосами.

Онассис, должно быть, почувствовал ее пристальный взгляд. Он повернулся и одарил Марию широкой пиратской улыбкой.

– Мне кажется, это лучшее время суток, – сказал он по-гречески, – час, когда день встречается с вечером.

Мария посмотрела на знакомый горизонт, окутанный теплой предзакатной дымкой.

– Я, в общем-то, ни разу не задумывалась об этом. Но я никогда раньше не отдыхала в Венеции.

Онассис придвинулся чуть ближе.

– Когда ты начала заниматься певческим бизнесом?

Она вскинула бровь при слове «бизнес», но ответила по-гречески:

– Я родилась с хорошим голосом, и это стало моей судьбой. А ты? Почему ты решил заняться своим бизнесом?

Улыбка Онассиса померкла.

– У меня не было выбора, как и у тебя. Мне было шестнадцать, когда турки пришли в Смирну, – пришлось как-то выживать.

Мария опустила глаза; она, конечно, знала о зверствах, которые турки учинили над греками, живущими в Малой Азии, после окончания Первой мировой войны.

– Мне удалось сбежать в Аргентину, там я занялся контрабандой сигарет и понял, что у меня есть деловая хватка. Конечно, я мечтал о другой жизни, но в конце концов все обернулось не так уж плохо.

Мария кивнула:

– Ты очень хорошо говоришь по-гречески для… – тут она осеклась.

– Для Tourkospouros, – продолжил Онассис, произнеся слово, которым греки с Балканского полуострова часто называли своих соотечественников из Малой Азии. Именно это слово чуть не сорвалось с губ Марии, но она остановила себя, осознав, что его буквальное значение – «сперма турка» – было оскорбительным.

– А ты, Мария, сносно говоришь по-гречески для американки.

Он снял темные очки, и на мгновение Мария разглядела что-то за стеной его самоуверенности. Это навело ее на мысль о знаменитом римском соборе, где лишь несколько ступеней отделяют строгое здание эпохи Возрождения от остатков языческого храма. Онассис только с виду казался цивилизованным: дорогие часы, жена-модница, непринужденные манеры, которые позволяли ему с легкостью вращаться в приличном обществе, – все это была лишь поверхность айсберга. А глубине пряталось то, чему не было места в мире шелковых носков.

Некоторое время они молчали. Они оба зашли слишком далеко. Мария знала, что, переходя на греческий, она снимает броню иностранной вежливости. Это был язык ее бурной юности: она так и не научилась сдерживаться, говоря на нем.

Первым нарушил молчание Онассис:

– Надеюсь, вы с мужем снова к нам присоединитесь.

Мария покачала головой:

– Завтра я должна вернуться в Нью-Йорк. В Метрополитен-опере начинаются репетиции нового сезона. Приезжай послушать, как я пою. Но сразу предупреждаю: зрителям не понравится, если ты начнешь разговаривать во время спектакля.

Онассис рассмеялся, а затем ответил по-гречески:

– Я бы выдержал все «Кольцо нибелунга» ради того, чтобы снова тебя увидеть.

Мария отметила, что он неплохо разбирается в опере, раз упомянул серию из четырех длинных спектаклей, и уже собиралась ответить, когда между ними возникла Эльза.

– Я подумала, что вам двоим ужасно скучно без меня, – сказала она, и, сверкнув черными глазами-бусинками, продолжила: – О, excusez-moi[12]. Кажется, я вам помешала?

Онассис положил руку Эльзе на плечо.

– Я просто посетовал, что Мария завтра уезжает.

Эльза кивнула:

– Это и правда ужасно, но не все могут прожигать дни в круизах, Ари. Кому-то приходится зарабатывать на жизнь.

Мария кивнула:

– Мне и так пришлось нелегко: пресса ополчилась на меня из-за отмены спектакля, на который я не подписывала контракт, – представьте, какой скандал разразится, если я останусь в Венеции вместо того, чтобы отправиться в Нью-Йорк.

Онассис пожал плечами:

– Не позволяй журналистам вольностей: они нуждаются в тебе больше, чем ты в них. А если негативных отзывов будет слишком много, уволь Эльзу за то, что она плохо выполняет свою работу.

Эльза рассмеялась:

– Мария не может меня уволить: нас связывают лишь узы дружбы, а они, как известно, нерушимы.

И она с щенячьей преданностью посмотрела на Марию.

Когда катер причалил к отелю «Гритти», Онассис с неожиданной ловкостью спрыгнул на причал и протянул руку Марии. Когда она спустилась, он помедлил, сжимая ее руку в своей большой ладони.

– Увижу ли я тебя снова? – спросил он по-гречески.

– Весь осенний сезон я буду петь в Метрополитен-опере, затем