Дива - Дэйзи Гудвин

Позже Эльвира сказала, что уже со второй фразы поняла: Мария была именно той ученицей, которую она ждала. Но директор консерватории отказал, потому что Мария не сдала экзамены по теории музыки. «Типичный бюрократ», – заметила Эльвира. Но ни один бюрократ не смог бы устоять перед такой примадонной, как Идальго. Директор пошел ей навстречу и предложил неуклюжей девочке полную стипендию. Когда Идальго объявила о своем решении, Мария расплакалась от счастья. В тот момент она словно родилась заново.

* * *

Машина подъехала к отелю «Гранд Бретань» на площади Синтагматос, мимо которого Мария столько раз проходила в юности по пути в консерваторию. Она сделала глубокий вдох, словно готовясь взять высокую ноту. Даже начав исполнять заглавные партии в Афинской опере, она никогда не осмеливалась войти в это величественное здание прекрасной эпохи. Она вспомнила, как однажды по дороге с генеральной репетиции увидела итальянского офицера: он спускался по ступенькам, разговаривая со смеющейся женщиной. Когда они подошли ближе, оказалась, что это была ее мать. Мария удивилась тому, что вечно недовольная Литца казалась такой счастливой и беззаботной – она смотрела на стоявшего рядом с ней военного с нескрываемым обожанием. Мария отступила в тень, не желая, чтобы ее заметили. Мать либо рассердилась бы из-за того, что ее поймали с поличным, либо заставила Марию сделать что-нибудь ужасное, например спеть на улице. Теперь, пятнадцать лет спустя, управляющий встретил Марию и проводил в номер люкс под названием «Олимп», где «останавливался сэр Уинстон Черчилль, когда приезжал в Афины в 1944 году».

Но сначала ей нужно было побеседовать с журналистами.

– Что вы чувствуете, вернувшись в Грецию, мадам Каллас?

Мария улыбнулась:

– Чувствую себя как Одиссей, наконец добравшийся до Итаки.

– Вы собираетесь навестить родных?

Улыбка Марии не дрогнула.

– Увы, это невозможно – они сейчас в Нью-Йорке.

– Почему вы уехали из Афин после войны? Это правда, что вас обвинили в сотрудничестве с врагом?

Мария сделала глубокий вдох:

– Я вернулась в Америку, чтобы повидаться с отцом и продолжить певческую карьеру. Я получила замечательное музыкальное образование здесь, в Афинах, – училась у самой Эльвиры де Идальго, – но нам, грекам, нужно увидеть мир, прежде чем нас потянет домой.

Репортер, задавший вопрос о коллаборационизме, собирался продолжить, но Мария опередила его:

– Больше никаких вопросов. Нужно дать голосу отдохнуть перед выступлением.

Она повернулась к управляющему, и тот придержал для нее медную дверь лифта. Поднимаясь, она все еще видела обращенные к ней лица журналистов, похожих на голодных птенцов.

На потолке люкса были фрески с изображением горы Олимп. Мария заметила, что громовержец Зевс поразительно похож на Онассиса. Она уже давно не вспоминала о нем, и мощная фигура, сжимающая молнии, напомнила ей об искре, которая промелькнула между ними на причале отеля «Гритти». То, как он смотрел на нее, одновременно смущало и волновало. В его взгляде было восхищение, но вовсе не то, которое она получала от поклонников: он восторгался не божественной Каллас, а женщиной – Марией. Она вспомнила тепло его кожи и темные волосы на руках. На мгновение она представила, как лежит на пляже и не чувствует ничего, кроме жара солнца и близости этого мужчины… Потом она взглянула на пианино в углу комнаты, открыла крышку и села заниматься.

В тот вечер она повела Менегини на прогулку по Плаке – лабиринту извилистых улочек и старых греческих домиков у подножия Акрополя. Белые стены, голубые ставни и ярко-малиновые бугенвиллеи были просто великолепны. Но Тита, облаченный в кремовый льняной костюм, сосредоточенно шел вперед по узким улочкам. Мария догадывалась, что кучи ослиного помета и подозрение, будто запах жасмина маскирует вонь из сточных канав, выбивают его из колеи.

Как типичному итальянцу-северянину, ему было по-настоящему комфортно только в своей родной стране. Он терпел Нью-Йорк и Париж, потому что в этих городах можно было заработать много денег, но Афины не заслуживали его внимания.

Проходя мимо кондитерской, Мария остановилась полюбоваться на стоящие в витрине лотки с блестящей пахлавой, бугацей, миндальными треугольниками и галактобуреко – пирожными с заварным кремом, пропитанными лимонным сиропом. Все эти лакомства были для нее недоступны: в студенческие годы у нее не было на них денег, и, даже разбогатев, она не могла позволить себе съесть ни кусочка. На мгновение она заколебалась, не съесть ли маленькое пирожное с заварным кремом. Но разве она сможет остановиться только на одном? Лучше просто пройти мимо.

В ту ночь, лежа в постели, Мария прислушивалась к уличному шуму. Она подняла глаза на затененные лица олимпийцев и почувствовала на себе понимающий взгляд Зевса.

III

Мария не пела на открытом воздухе со времен первого сезона в римском амфитеатре в Вероне. У каждого оперного театра была своя акустика, но, по крайней мере, она не преподносила сюрпризов. На открытом воздухе все менялось. В зависимости от погоды ветер мог исказить голос, дождь приглушал звук, а воздух перед грозой делал его более плотным. Стоя за импровизированными кулисами амфитеатра, за которым возвышался Акрополь, Мария посмотрела на заполненный полукруг зрительного зала. Вечер был тихий, ветра почти не было, но, попытавшись представить, как ее голос разносится в ночи, Мария внезапно почувствовала, как у нее перехватило горло. В зале были абсолютно все: те стервы из Национальной оперы, ее друзья из консерватории, министр культуры и, конечно же, Эльвира.

Она составила программу выступления с учетом предпочтений ее наставницы: это были арии, которые она разучивала с Эльвирой, – Vissi d'arte[13] из «Тоски» и Casta diva из «Нормы», а также то, что она сама добавила в репертуар: Divinités du Styx[14] из оперы Глюка «Альцеста» и ария из «Анны Болейн», которую она решила попробовать исполнить на публике. Мария подумала, что этот концерт похож на прослушивание: звездная ученица демонстрирует учительнице свои таланты. Она страстно желала, чтобы Эльвира гордилась ею.

– Каллас, Каллас! – кричала публика.

Мария вышла и грациозно поклонилась. Она намеренно встала перед министром культуры, произносившим многословную вступительную речь, и он поспешно ушел со сцены.

Мария посмотрела вниз, на дирижера, и кивнула. Он поднял палочку, и зазвучали яркие вступительные такты Divinités du Styx: духовые призывали к оружию, а она запела по-французски: «О божества Стикса, владыки бесконечной ночи, прислужники смерти…» Она была Альцестой, требующей у богов вернуть мужа, и ни одно божество бесконечной ночи не решилось принять ее вызов. Голос разносился по амфитеатру, а когда Мария спела