Зыбкая почва - Клэр Фуллер

стола и, стараясь не слушать, о чем говорит Джулиус, быстро вышла через кладовку во двор. Вместе с Мод они подошли к углу сада, к тому самому участку голой земли. Джини воткнула кочергу туда, где стояло бы надгробие, если бы они могли его себе позволить. Предвечернее солнце пробилось сквозь облака, и тень от кочерги рассекла могилу надвое.

— Куда ты девала деньги, мама? — вслух спросила Джини, и собака подняла на нее глаза.

Потом они с Мод пришли в теплицу, и Джини поняла, что устроила из помидорной рассады, компоста и горшков настоящий хаос. Все придется переделывать. Чтобы присесть, она перевернула вверх дном деревянный ящик и увидела под ним садовые перчатки матери, пропавшие пару месяцев назад. Грязная задубевшая кожа, короткие пальцы слегка согнуты — перчатки сохранили форму ее рук. Джини сунула руку туда, где когда-то были пальцы Дот, прижала ладони к лицу и горько заплакала; мучительные рыдания сотрясали ее тело, и Мод непонимающе тыкалась в нее носом. Перчатки промокли, грязь размазалась по лбу, нос перестал дышать, глаза опухли, а Джини все плакала, пока не услышала, что гости расходятся.

12

Весь день после поминок Джулиус пролежал в постели, а Джини к нему не поднималась. Она сердилась на него за то, что они еще больше задолжали Стю, за то, что он напился, за то, что впустил всех этих людей в дом и рассказал им о случившемся на Поле Пастора.

Она надеялась, что ему не удалось закончить рассказ. Наконец он все-таки спустился, однако они не взяли инструменты и не начали играть, как наверняка поступили бы раньше. Вместо этого они стали обсуждать пресловутое соглашение. Джулиус заявил, что теперь он из принципа ничего не будет делать для Роусона, хотя работу, которую он изредка получал на ферме, ему предлагал Саймонс, управляющий. Джини не соглашалась с братом: она надеялась, что любой заработок на ферме уменьшит ту сумму, которую, как сказал Роусон, они были должны, если долг вообще существовал. В итоге им пришлось вернуться к тем же вопросам. Как можно задолжать за аренду коттеджа, который им предоставили бесплатно? И если деньги, которые Дот заняла у Стю, предназначались Роусонам, почему она их не отдала? И где теперь эти деньги? Ответов не было. Прежде они редко обсуждали финансовые дела, и теперь это им не слишком удавалось.

К тому же они никогда не вникали в суть соглашения, они просто знали, что Дот и Роусон заключили его через год после смерти отца — события настолько ужасного, что о нем говорили только намеками.

Фрэнк умер за день до своего тридцать второго дня рождения. Теперь Джини поражалась, каким же он был молодым, сколько всего могло ждать его впереди. Но ей двенадцатилетней отец казался мудрым старцем. В то время она еще не повзрослела настолько, чтобы спорить с ним или раздражаться из-за его взглядов или его неряшливости. В те несколько месяцев, которые предшествовали сбору урожая 1980 года, все постоянно обсуждали скорое прибытие нового трактора, заказанного Роусоном. Во время семейных чаепитий Фрэнк и Джулиус только об этом и говорили. Старый трактор был капризным, то и дело останавливался посреди поля, и Фрэнку приходилось тратить часа два на то, чтобы снова его завести. К уборке урожая новый трактор «Мэсси Фергюсон» опоздал, но вскоре его все-таки доставили — вместе с новым плугом.

Джини не помнила, как привезли трактор и плуг, но память сохранила разрозненные картинки: задние колеса выше нее самой, резной рельеф покрышек, сияющий красный корпус, черное виниловое сиденье с полукруглыми подлокотниками и сверкающие острые лезвия плуга. Фрэнк и Джулиус по очереди забирались на сиденье, а Роусон для пущего эффекта завел мотор. С плугом пришлось повременить, так как его не сразу удалось прицепить к трактору, — но уже на следующий день все было готово к работе.

Фрэнк, Джулиус и Джини были на Поле Пастора при вспашке первой борозды. Фрэнк разрешил Джини пойти с ними, но сказал, что эта работа не для девчонок и что на трактор он ее не пустит. Она пробиралась сквозь высокую траву по кромке поля, скрестив руки на груди и злясь, что может лишь смотреть, как Джулиус, вскрикивая от восторга, рулит, сидя между отцовскими коленями.

Некоторое время она шла, не отставая от них, глядя, как лезвия плуга взрезают и переворачивают дерн. Аромат свежей земли вызывал у нее благоговейный ужас: конец лета означал начало учебного года. Но вскоре ей стало скучно: тот сентябрь выдался жарким; ее раздражал запах выхлопных газов и нескончаемый рев двигателя.

Она замедлила шаг, и брат с отцом проехали мимо. Присев на землю, она смотрела, как журчалка летает вокруг головок ворсянки.

Хриплый рокот трактора доносился уже с другого конца поля. Ее клонило в сон, но едва она собралась прилечь, как раздался грохот, по полю прокатилась взрывная волна, и взвыл двигатель. Она вскочила, заслонив глаза от солнца, но трактора не увидела. Вой не прекращался, и она пустилась бежать; этот звук, неумолчный, пронзительный, был даже хуже, чем тот, когда одна из лошадей Роусона лягнула собаку, живущую на ферме, так что бедняжка отлетела. И тут она поняла, что вой издавала не машина: это кричал человек.

Она замедлила шаг, когда увидела, что трактор с работающим двигателем завалился на бок, придавив оторвавшийся плуг. Кричал, оказывается, Джулиус: его с такой силой отбросило на живую изгородь, что он не мог из нее выбраться.

— Где папа? — крикнула она.

Брат яростно вырывался, шипы боярышника царапали ему кожу и рвали одежду.

— Не смотри, не смотри!

Джини увидела руку отца, придавленную колесом. Она узнала длинные пальцы пианиста с аккуратно подстриженными ногтями.

— Пап? — окликнула она.

Джулиус, все еще пытаясь высвободиться, кричал, чтобы она не подходила, а лучше привела кого-нибудь. Но Джини присела на корточки и увидела плечи отца, его белую рубашку, перепачканную землей, и распускающийся на ней алый цветок. Она снова позвала его. Она не могла разобраться, где тут трактор, где человек и где плуг, пока не разглядела пуговицы на рубашке, и плечи, и шею, но все это кончалось кровавым пятном, словно отец сунул голову глубоко в землю. И только тогда она все поняла. И прижала ладони к глазам, а Джулиус наконец притих.

Для Джулиуса эти минуты были наполнены лишь звуком — то ли ревом трактора, то ли криком Джини — и солнечным светом, ярким до боли в глазах, опалившим лицо и запечатлевшим эту картину в