Зыбкая почва - Клэр Фуллер

Фыркнув и прижав к груди стопку журналов, продавец вышел на улицу. Джини последовала за ним. Он быстро окинул взглядом объявления.

— Нет, наверное, выбросили, — сказал он и собрался вернуться внутрь.

— А нет ли чего-нибудь, связанного с садоводством? — Джини наклонилась и прищурилась. — Это вы писали? Почерк ужасный.

Он вернулся, снова просмотрел объявления и постучал по стеклу.

— Вот оно. — Он прочел без всякой интонации: — «Хозяйке дома требуется помощница для стрижки газона и других работ по саду и огороду. Днем, один-два раза в неделю».

— У вас ручки нет? — Она пошарила в сумке.

— Сфотографируйте на телефон, — ответил он.

— Не могли бы вы записать мне номер?

Никакой ручки в ее сумочке не было. У Джини просто не было причин носить с собой ручку. Кроме того, цифры расплывались перед глазами, и она не могла сосредоточиться. Но молодой человек уже вернулся в магазин. Немного подождав, она вошла вслед за ним и сделала вид, что просматривает прессу на стенде у окна. Когда он повернулся к ней спиной, она протянула руку, вынула карточку с вакансией из пластикового кармашка и положила в сумочку.

13

По пути домой Джини сделала крюк, чтобы подняться на Каттер-Хилл. Она слезла с велосипеда и медленно покатила его, следя за сердцебиением и останавливаясь, когда ей казалось, что оно слишком участилось. Она удлинила себе путь мили на две, зато убедилась, что помнит правильно: красная будка телефона-автомата стояла рядом с гостиницей «Восходящее солнце», которая закрылась пару лет назад.

В детстве, когда она пропускала школу, мать приводила ее в эту будку, пропитанную запахом мочи и застарелым табачным духом. Дот приносила с собой мешочек двухпенсовых монет, по одной опускала их в автомат и вела скучные разговоры о счетах и контрактах, иногда беря дочь на руки, чтобы та могла сама бросить монетку в щель. Эти разговоры казались Джини бесконечными. Бо́льшую часть времени она сидела на корточках у ног матери и рисовала зверей на запотевшем от горячего дыхания стекле. Покончив с деловыми звонками, мать обычно беседовала с кем-то, кого она называла Сисси — это имя казалось Джини забавным. Она до сих пор помнила разговор с Сисси, когда мать снова и снова повторяла: «Я не могу!» — и Джини рисовала на стекле собственные «я не могу, я не могу» в виде маленьких крестиков.

— Потому что дети, — говорила мать в трубку, — потому что куда мы тогда денемся и как справимся? Потому что он хороший человек, потому что я дала обет. Это что-нибудь да значит, правда?

Ее голос был таким, словно она сейчас заплачет, но мамы же не плачут.

— Мне нечего тебе рассказать, — говорила она. — Ничего не было. — Выслушав ответ Сисси, она достала носовой платок. — Со мной все в порядке. Я позвоню в другой раз. Здесь Джини, мне пора. — Джини встала, и Дот протянула ей трубку. — Попрощайся с Сисси.

— До свиданья, Сисси, — шепнула Джини в вонючую телефонную трубку, но услышала лишь короткие гудки.

Повесив пакет с покупками на руль, Джини подвела велосипед к телефонной будке и сразу заметила, что внутри что-то изменилось. Она открыла дверь и увидела, что телефона нет, а задняя стена, на которой он раньше висел, заполнена книгами — толстыми и некрасивыми, в бумажных обложках со смятыми корешками. Еще больше книг было свалено в кучу на бетонном полу, их страницы отсырели и разбухли.

Дома, когда Джулиус не видел, она достала мобильник из кармана его куртки и ушла в дальний конец двора. Телефон был заряжен, и она подумала, что брат, наверное, опять сидел в пабе. Поглядывая на цифры в объявлении, которое она взяла в витрине магазина, Джини стала нажимать на кнопки. Ей не хотелось посвящать Джулиуса в свои дела до тех пор, пока она не сможет сказать ему, что у нее появилась настоящая работа.

На следующий день Джини подошла к открытым пятистворчатым воротам, за которыми виднелись старый автомобиль, заросшая лужайка и извилистая мощеная дорожка, ведущая к одноэтажному домику. Краска на деревянной обшивке потрескалась, на керамической плитке крыльца сбились в кучу прошлогодние листья. Звонок сыграл начальные ноты колыбельной «Ты мерцай, звезда ночная», и к двери подошла женщина в цветастом платье по щиколотку и сандалиях на плоской подошве с кожаными перетяжками между пальцев. Она оказалась моложе, чем ожидала Джини, — лет тридцати. Пирсинг в ноздре поблескивал на солнце, словно подавая какие-то сигналы.

— Я узнала вас, — сказала она Джини, когда та поднялась на крыльцо. — Вы одна из тех женщин, которые выращивают овощи. Я несколько раз в неделю по утрам работаю в гастрономе.

Ее платье колыхнулось, словно на сквозняке, но оказалось, что это ребенок выбрался из-под подола.

— Меня зовут Шафран. — Звякнув браслетами, хозяйка протянула Джини руку, и та пожала ее. — А это Энджел. — Она подняла девочку и посадила себе на бедро; просторная рубашонка ребенка задралась, открыв пухленькие ножки.

Волосы и пальцы Энджел были испачканы желтой краской, которую она размазала по шее матери, бледной по сравнению с орехово-коричневой кожей малышки. Шафран провела Джини по дому, рассказав, что купила его полгода назад на небольшое наследство, которое досталось ей от отца — полнейшего подонка. Она подумывала снести эту хибару и выстроить на ее месте что-нибудь новое, но буквально за пару месяцев очень к ней привязалась. Джини вспомнила слова Джулиуса о том, что у других людей есть папочка и мамочка, к которым можно обратиться в сложной финансовой ситуации. Шафран тем временем рассказывала, что Энджел обожает бегать по дому кругами, что комнаты расположены анфиладой, а посередине есть внутренний дворик и она думает его застеклить. Без всякого смущения она объяснила, что хочет окружить Энджел позитивными женщинами, вот почему ей нужна садовница, а не садовник. Джини не знала, стоит ли признаваться, что она не всегда чувствует себя позитивной. Они прошли через кухню, где стоял стол, заваленный красками и бумагой.

Когда они вышли из дома через застекленную дверь, Шафран спустила Энджел с рук — ну и имена, подумала в тот момент Джини — и сказала, что работа в саду кажется ей непосильной задачей, она даже не знает, с чего начать. Прежде чем поселиться в Инкбурне, она жила в Оксфорде и пока не уверена, стоит ли им оставаться в деревне, но решила переехать поближе к матери — ради Энджел.

— Ну, если честно, ради того, чтобы мама иногда присматривала за внучкой, — добавила она. — Я сейчас пишу кандидатскую в