Вскормленная - Мелисса Бродер

Протянув мне зажженную сигарету, Мириам прикурила для себя и глубоко затянулась, а когда выдохнула, казалось, будто она мертвые петли дымом вычерчивает. Они красивы, на самом-то деле – цепочка идеальных кругов в лучах солнца.

– Кольца выдуваешь? – спросила я.

– Что?

– Дымовые кольца.

Подняв руку, я ткнула пальцем в середину одного кольца, но стоило мне прикоснуться, и кольцо расползлось ленивым облаком. Мириам засмеялась из-за очков. Они были слишком для нее угловатые, и я стала думать, какие бы смотрелись лучше. Вот круглые, скажем, с зеркальными стеклами. Они были бы ей к лицу и придавали богемный вид: Мириам как Мама Гасс, или Мириам как богиня каньона. А могла бы и ностальгию ранних шестидесятых – Голливудский улей: Мириам с оправой «кошачий глаз» – белой, или в клеточку, или вишнево-красной. И я решила, что обязательно ей куплю пару и принесу в подарок. Пусть тогда курит на солнце, когда хочет, и стильно будет.

Мне ей всякого рода подарков хотелось накупить. Я притворялась, будто моя щедрость растет из благодарности, из нежности, но на самом деле в моем желании дарить была мотивация и поглубже. Мне хотелось ее «усовершенствовать» как проект, сделать ее моднее. Тут моей доброй воли было столько же, сколько и страха.

Жители ЛА всегда рекомендуют не столько для реципиента, сколько для себя самих. Они навязчиво советуют фильмы, сериалы с «Нетфликса», будто их ассоциация с каким-то СМИ пропитала их сексапилом, интеллектом и неодолимыми капризами. Когда я чувствую, что на меня давят рекомендацией, я просто вру, что уже видела: только так мне удается избежать пересказа сюжета. Неужели всем нравится все? Ведь столько есть плохого искусства. Я предпочитаю работу уже умерших. По крайней мере, их в «Твиттере» нет.

Но в своем желании курировать Мириам я стала таким же навязчивым рекомендателем. Мне хотелось показать миру, как она красива, представить другой тип красоты и вот самим этим действием частично завладеть ею. Я чувствовала, что если мир примет Мириам, я что-то в себе залечу, что-то исправлю в жизни юной Рэйчел. Но я не верила, что миру хватит ума постичь ее красоту, и потому подслащала блюдо небольшими эстетическими улучшениями.

– Я знаю, что ты шаббат никак не отмечаешь, – сказала она. – Приезжай сегодня к нам на ужин. Настоятельно прошу, тебе понравится.

Она хочет меня представить своим родным? Это казалось очень интимным и несколько слишком быстро. Или это в ней избыток платонической дружбы, добрая и великодушная натура и без всякой влюбленности? Она совершает мицву: протягивает руку помощи сестре-еврейке, у которой тут нет родных. Внутрисемитское сочувствие, декорум диаспоры. Правильный поступок, иначе говоря.

– Не могу, – ответила я.

– Почему вдруг?

– А, ладно, – сказала я. – Могу.

– Изумительно!

Она невыносимо мила, когда докуривает сигарету, затаптывает окурок и хлопком сцепляет ладони, будто говоря: «Вот так!» И в момент хлопка левая рука бросает тень на ладонь правой, и тень эта овальная. Выглядит как глаз.

И на миг мне действительно подумалось: а не глаз ли это у нее на правой ладони? Глаз мне подмигнул, я захлопала глазами в ответ – и видение пропало.

Глава тридцать третья

Я понятия не имела, что нужно надевать на шаббат. Не хотелось, чтобы родные Мириам подумали, будто я отношусь к ним без почтения, поэтому я ушла с работы раньше, заскочила в «Сакс оф фифс» и купила там длинное черное хлопчатобумажное платье, застегивающееся у запястий и доходящее до лодыжек. В смысле культуры я всегда ощущала себя еврейкой, хотя и не религиозна. Но сейчас при моем незнании обычаев ортодоксов я чувствовала себя голимым англосаксом. В чем-то мне это ощущение нравилось: подтянутая, владеющая собой.

Заехала в «Шварц бейкери» и купила коричное кольцо, потом припарковалась и остаток пути до дома Мириам на Формозе прошла пешком. Не надо им знать, что я в шаббат вела машину: я знаю, что это считается работой. Хотя солнце еще не зашло. Что-то есть приятное в том, когда тебя вынуждают все сделать до заката, по уважительной причине выйти из жизненной суеты. Вроде как высшая власть дает тебе записку для учителя.

Это был типичный большой двухэтажный лос-анджелесский дом на маленьком участке, сляпанный из разных материалов. Судя по виду, его построили перед сороковыми, сделали реновацию в шестидесятых и с восьмидесятых забросили. Из штукатурки и кирпича, и сайдинга, и камня, с отделкой кованого железа – что-то покрашено черным, что-то белым. Рядом с входной дверью висела, естественно, мезуза, а на двери – вырезанное изображение совы, говорящей слово «швебель». Вот, значит, как ее фамилия. Мириам Швебель.

Доносился запах жареного, какого-то мяса, и я тут же подумала: Прочь отсюда, беги! Ощущение интимности, запах чужой семейной жизни, были ужасающими.

Видимо, Мириам меня ждала. Я не успела постучать, как она открыла дверь и затащила меня внутрь. Я оказалась почетной гостьей. Большую часть своих родственников Мириам выстроила при входе. Эйтану было пятнадцать, Ною – девять, но пейсы были у обоих. У отца тоже, но неожиданно для меня было, что у него нет бороды. Я протянула ему руку для пожатия, но он не шевельнулся. Я вспомнила, что он не имеет права до меня дотрагиваться. У Мириам была сестра Аяла, на три года ее младше, она, как мне было сказано, наверху. Еще за юбку Мириам цеплялась совсем маленькая малышка.

– Какая милая! – сказала я про нее.

– Это мальчик! – шепнула Мириам. – Его зовут Эзра.

– Ой! – смутилась я. – Простите.

– Да нет, все нормально, – сказала мать Мириам, улыбаясь. – Мы их не стрижем до трех лет.

Мне понравилось, что миссис Швебель меня не осуждает и тем показывает, что ошибка вполне простительная. Она была очень похожа на Мириам. Они примерно одинаково круглые: большой живот, крупная задница, пухлость под подбородком. Мать совершенно не накрашена, но куда более стильная, чем я себе представляла. На ней симпатичное длинное черное платье и красные туфли, судя по виду, вполне могут быть от «Гуччи». Парик красный, как волосы Риты Хейворд, до плеч, с боковым пробором.

– Мы здесь живем с моих двух лет, – объяснила Мириам, показывая мне дом – большой, но несколько запущенный.

– А, – отреагировала я. – А где ты родилась?

– В Монси, – сказала она, вводя меня в гостиную. – В штате Нью-Йорк. Мы сюда переехали, чтобы отец тут занялся недвижимостью вместе с дядей Леви.

Гостиная была обставлена в стиле сериала шестидесятых «Флинстоуны» – мебель и