Вскормленная - Мелисса Бродер

прочие грани моей личности: чем я зарабатываю на жизнь, какие у меня интересы, чего я достигла. Мне не нужно ни кем-то быть, ни что-то делать, достаточно просто существовать, чтобы они меня любили. Как будто они любят мою душу без скорлупы, некую внутреннюю суть, и любят ее безусловно. Но нет, одно условие все же в этой любви было. Оно состояло в том, что я еврейка.

– Адив мне сегодня утром фотографию прислал, – сказала миссис Швебель, вытирая рот и передавая по рукам размытый снимок, напечатанный на листке компьютерной бумаги. Вы посмотрите на этот пуним.

Мне показалось интересным, что она дала себе труд распечатать картинку, а не разослать или показать нам с компьютера. Но мне стало не по себе. Не понравился мне вид Адива в форме и с автоматом.

– Бедняга Адив, – сказала Мириам.

– Почему бедняга? Это его решение, – возразила Аяла.

– Я знаю. Но он, наверное, по дому тоскует.

– Поздно теперь, – ответила Аяла. – Он вступил в армию.

– Это для него хорошо, – сказала миссис Швебель. – Хорошо, когда человек во что-то верит.

Она повернулась ко мне:

– Ты бывала в Святой земле, Рэйчел?

– Нет, – ответила я. – Не пришлось.

– Обязательно съезди! – велела миссис Швебель, и вся семья бросилась мне описывать тамошние красоты: Мертвое море и Масада, оливковые рощи и стены Иерусалима, кибуцы и ощущение, что вернулся домой. Они говорили так же, как мои дед с бабкой, с восхищением и почтением.

Я помнила, что еще много лет назад, когда Газу и Западный Берег должны были вернуть палестинцам (чего так толком и не случилось), бабушка мне читала газеты вслух. Я помню, как она подняла глаза и грустно шепнула:

– Теперь от Израиля только узкая полоска останется.

Мириам и ее родные не упоминали о поселениях и вообще ни о какой политике. Они говорили только об Адиве, о пустыне Негев, о благословенном существовании страны. И так они говорили об этом благословении, о земле, текущей молоком и медом, что и не узнаешь, что там людей выгоняли из домов. Их радость заставила меня пожелать, чтобы я это тоже могла отключить. Можно ли силой воли отодвинуть тьму? Можно ее изгнать и сказать: «Этого для меня не существует?» Хорошо ли раствориться в красоте вымысла, если оказывается, что ты это можешь?

Я открыла было рот – спросить их, что они думают о другой стороне вопроса. Но бабушкин голос сказал у меня в голове: «Рэйчел, на самом деле ты ничего не знаешь».

Мириам была права. Я напилась, так напилась, что ехать домой не смогла бы. Мы еще долго сидели за столом после ужина и ели инжир, орехи и то коричное кольцо, которое я привезла. Мне хотелось под столом взять Мириам за руку на этом самом уютном семейном обеде за всю мою жизнь. В голове вертелось слово гостеприимство, и теперь я понимала, что оно значит и какое это искусство. Мне никогда не нравились люди в моем личном пространстве, но семья Мириам там разместилась без усилий. Принять меня было для них радостью. Они подливали мне вино. Они похвалили мое коричное кольцо, слишком сладкое и сухое.

Я снова услышала голос бабушки:

«Никогда мне не устоять против куска сухого пирога», – сказала она.

«Ты бы очень порадовалась, что я здесь», – подумала я и доела кольцо.

Глава тридцать шестая

В десять вечера мистер Швебель сказал:

– Пора спать.

Ной заснул за столом, Эзра играл под столом. Аяла уже ушла к себе, чтобы поспать перед утренним походом в синагогу. Я подумала, с чего это она собирается идти в синагогу, а Мириам, миссис Швебель и я остаемся дома. Когда все встали из-за стола, я спросила у Мириам, в чем тут дело.

– Мы с мамой лентяйки, – засмеялась Мириам. – Нет, правда, я не знаю, почему мы так. Я иногда хожу. Но Аяле, я думаю, больше нравится там бывать, потому что она, ну, любит смотреть с балкона вниз, где молятся мальчики, и высматривает себе мужа.

– А ты нет?

– Мне это не слишком интересно.

Хотелось мне покопать на этом месте, но я не стала. А почему ей неинтересно? Она мальчиков не любит? А знает, что она их не любит? А девочек? А собирается ли она выходить замуж по сговору? А до сих пор еще такое бывает? А у нее в семье обсуждается такое?

Я попыталась себе представить, что значило бы открыться вот в такой семье. Может быть, даже и не сложнее, чем открыться моей матери. У Швебелей были бы религиозные заморочки, но мне кажется, они бы все равно приняли Мириам такую, как она есть.

Только однажды, в колледже, я вообще сказала матери хоть что-то насчет того, что меня интересуют девушки. Это было сразу, как мы начали встречаться с Кейт. Мать тогда мне позвонила и стала доставать меня насчет какого-то типа из кампуса по имени Бен Бубер, с которым она хотела меня познакомить – сын женщины, с которой они встречались недавно на одной бат-мицве. Ей очень не нравилось, когда у меня никого не было. Если я была не в отношениях, она боялась, что я недостаточно стараюсь кого-нибудь найти, что я лениво валяю дурака, думая, будто мужчина мне свалится с неба с ближайшим висконсинским снегопадом. Она считала, что ее долг – вернуть меня к реальности, снабдить меня мужчиной, а для того заниматься охотой и собирательством на всех светских мероприятиях, где она бывала.

Я ей сказала, что с Беном Бубером встречаться не могу.

– Ничего страшного, не умрешь.

– Не могу.

– Почему?

– Просто не могу.

– Мне кажется, я хотя бы заслуживаю знать почему.

Я молчала.

– Ты с кем-то уже встречаешься?

– На самом деле да, – ответила я. – С женщиной.

Я думала, что мать это застанет врасплох. Сперва, думала я, она будет озадачена, сбита с толку, но не впадет ни в гнев, ни в тоску. Она не так чтобы радикал, но голосует за демократов и по вечерам смотрит Рэйчел Мэддоу. Делает пожертвования в «Планирование семьи». Несмотря на навязчивую идею найти мне пару, она всегда была очень озабочена правами женщин. И я совершенно не была готова к тому, что она так на меня попрет.

Она стала всхлипывать. Сказала, что я это делаю ей назло. Сказала, что я сбита с толку, что не надо было разрешать мне специализироваться на театре. Сказала, что не для того мой дед всю жизнь работал, чтобы его внучка стала лесбиянкой гребучей.