Вскормленная - Мелисса Бродер

Я подумала о микве – ритуальном омовении, которое проходят женщины вместе во время месячных. Разгоряченные, мокрые, вместе, женщины друг о друге заботятся, женщины в одной и той же бане. Наверняка некоторые из них втайне заводятся.

Когда остальные вернулись из синагоги, у меня было чувство, будто это вернулись из синагоги мои родные, но такие, с которыми мне хорошо. Как будто они меня сейчас уже хорошо знали, хотя на самом деле не знали почти ничего. Как будто можно знать человека, не зная подробностей его жизни. Но можно узнать его свет, потому что свет у вас один и тот же, вот как я знала молитвы вчерашнего вечера, еще не зная, что я их знаю. И никогда я даже не думала, что теплота такого рода может давать такое ощущение защиты, благодати. Я много времени провела, стараясь оторваться от себя, отдалиться, поклоняясь холоду. Мне казалось, что этот свет и это тепло – обман, замануха, лицемерный дар, заманивающий тебя расслабиться, и как раз когда ты раскроешься и станешь уязвимой, тут-то и ударят. Лучше привыкнуть к холоду. Лучше всегда держать себя в холоде. Быть готовой.

Но у Швебелей это так легко получалось. И свет был надежный, достаточный, он никуда не собирался уходить. И вот я ела что хочу, когда хочу, может быть, даже позволяла себе больше, чем ел бы обычный человек. Я как-то не очень себе еще это представляла, что такое есть нормально. Но я наслаждалась пиром еды и тепла, уютом от того, что «мы вместе», и понимала, что еда – это лишь часть того, что требуется человеку, чтобы чувствовать, что его поддерживают.

Миссис Швебель подала ланч из одного блюда, чолнта – жаркое из говядины, морковки, фасоли и картошки, которое всю ночь томилось на плите. И я, пока ела это блюдо, отмечала все его составные части: морковь, мясо, подливка. Представляла себе, как растут в земле овощи. Как пасутся коровы. Каждый элемент был сам по себе питателен, но становился и сочнее, и лучше, когда они все сходились вместе. Такое блюдо полагалось смаковать. Жизнь тоже можно смаковать. Для меня самой была неожиданной мысль, что если бы Богом была я, то таково было бы желание Бога для каждого из нас.

К концу дня, когда солнце наконец зашло, мне не хотелось уходить, возвращаться к своей реальной жизни. Ладно на работу, но мне даже домой к себе не хотелось ехать. Никто меня не выгонял, но я боялась засидеться. Я все время их проверяла – не устали ли они от меня. Но каждый раз, как я говорила: «окей, пора бы мне уже», они все вместе отвечали: «Нет-нет, Рэйчел, побудь еще! Ну хотя бы до захода солнца!»

Когда я наконец села в машину, странно было сидеть в ней одной. Не верилось, что машина та самая, что она моя. Смотрела на руки – и они даже не были похожи на мои. Такое было чувство, будто я совсем себя не знаю, что Швебели, которые не знают обо мне ничего, почему-то знали меня лучше, чем я сама. Что полагается человеку делать с собой в жизни? Может быть, нам нужно духовное руководство. Неудивительно, что я обратилась к эллиптическому тренажеру.

Жизненного опыта у меня побольше было, чем у Мириам. Она все еще жила с родителями и никаких планов, никакой карьеры не строила. Но в чем-то она двигалась вперед свободнее меня, а если не вперед, то вглубь, вверх в бесконечных крещендо. И там, где я изо всех сил крутила педали в никуда, она спокойно совершала круги по орбите.

Я раньше думала, что я – скульптор, а она – голем. Но сейчас я стала думать, что она может быть скульптором, маэстро, творцом, она меня обогащает и совершенствует, придает жизнь моим мертвым составным частям, вкладывает смех в мое дыхание. Может быть, она переделывает меня по образу своему. А может быть, мы друг друга.

Глава тридцать девятая

Я хотела написать матери и рассказать про шаббат и как рады были бы бабушка с дедушкой, что я там была. Но вместо этого я зашла в «Севен-илевен» и купила контейнер начос, которые разогрела прямо в магазине в микроволновке и съела по очереди, плюс пакет желейных конфет «свидиш-фиш», пакет капкейков «хостесс», четыре маленьких рисовых пудинга, коробку крекеров «голден грэхемс» и пакет молока. Вот так вот. Вот именно так я о себе забочусь. Когда-нибудь, может, даже завтра, я оценю эту обжираловку и подумаю, как буду жить дальше. Но в данный момент вся жизнь происходит между «Севен-илевен» и моим пищеварительным трактом.

В эту ночь, с набитым брюхом, мне снилось, что я иду по длинной травянистой тропе, вроде той, что рядом с бульваром Санта-Моника в Беверли-Хиллз. И пока я шла, то слева и справа от себя видела два ряда деревьев. Слева стояли хвойные, пушистые, изумрудно-зеленые, лесок, растущий острыми пиками. Справа – цепочка пальм, высоких и изящных, с раздуваемыми на солнце кронами. Переехав в Лос-Анджелес, я никак не могла привыкнуть к присутствию пальм, к тому, как люди живут своей обычной жизнью на таком экзотическом фоне. Но во сне мне оба ряда деревьев показались восхитительными.

В траве шныряли белки и бурундуки. У них был пир – тонны и тонны орехов. Не знаю, это кто-то кормил зверьков орехами или те сами нападали с деревьев, но было их здесь столько, сколько я никогда сразу не видела. Арахис, миндаль, каштаны, кешью, желуди и фисташки. Как будто трава стала бесконечным топингом на ореховом батончике природы.

Но хотя орехов было вокруг полно, больше, наверное, чем все эти белки и бурундуки могли бы съесть, белки все время выхватывали орехи у бурундуков прямо из лап. Бурундуки были больше белок, могли легко за это наказать. Но ни один из них, видимо, не злился и не раздражался этим воровством. Когда белка подкрадывалась сзади и хватала орех, бурундук просто его отдавал, подбирал с земли другой и вгрызался в его скорлупу.

Под хвойными я увидела бурундука, который очень был похож на Мириам. У него на бурой мохнатой шее были три белых пятна. Ему на голову тихо сыпался дождь орехов, как будто в мультике, и окружало его облако