Вскормленная - Мелисса Бродер

Меня переполняло чувство вины. Подумала, надо ли было вообще это все: не только признаваться матери, что я с женщиной, но и вообще быть с женщиной? Получилось, что я должна защищать позицию, даже не зная, какова она – моя позиция.

Я рассказала Кейт, как реагировала мать, и Кейт меня обняла.

– И правда твоя мать как манда выступила, – сказала она. – А я все равно с тобой, что бы там ни было.

Никогда раньше не слышала от нее слова «манда». Я понимала, что она говорит серьезно, но мне уже не хотелось, чтобы она была со мной. Меня напрягало, душило ее прикосновение. Она наконец-то была моя, и я не знала, что с ней теперь делать.

Потом был звонок от отца.

– Твоя мать в ужасном состоянии, – сказал он.

Я молчала.

– Все время плачет мне в телефон.

– Мне очень жаль.

– Хочу спросить у тебя одну вещь. Насколько для тебя важны твои отношения с… этой девушкой?

– Не знаю.

– Тогда у меня есть мысль. Если, конечно, ты не собираешься на ней жениться, могу я предложить тебе взять обратно то, что ты матери сказала?

– Как?

– Да просто возьми назад, и все. Понимаешь, если тебе правду сказать, я тоже не совсем в восторге.

– Ничего страшного, – сказала я. – Не проблема.

– А что ты думаешь про Бена? – спросил он.

– Про кого?

– Про мальчика, с которым она тебя хочет познакомить.

– О господи, – вздохнула я.

Бен Бубер выглядел как гигантское дитя: младенец на стероидах. Громко излагал мне насчет важности креатина в питании.

Чуть ли не взвыл, когда я ему сказала, что работаю только на эллиптическом тренажере, никогда не делаю силовые.

На пустой желудок я напилась, облевала вином нас обоих. Потом стала плакать:

– Меня такую мать никогда не примет, – говорила я.

Это его напугало хуже любой кардионагрузки. Мальчик быстро расплатился и ушел.

После этого свидания я позвонила матери.

– Он же штангист-недоносок! – орала я.

А потом написала Кейт, чтобы закончить эту историю. Она уже несколько дней посылала в пустоту сердечки-эмодзи.

Глава тридцать седьмая

Мириам поставила световой таймер халтурно, и сейчас в цоколе дома Швебелей было темно как в склепе. Аяла сказала, что оставила мне какую-то одежду, и я, пошарив на кровати, нашла теплую шерстяную пижаму. Подумала, можно ли мне пойти поискать фонарик, или фонарики в шаббат тоже нельзя зажигать.

Подумала, не включить ли свет в ванной, но не хотелось мне нарушать шаббат в этом доме. Кажется, свет намного важнее, чем тепло, потому что это первое, что Бог сотворил по Библии или как-то так.

Я ощупью нашла путь в туалет и облегчилась в темноте. Зубы почистить возможности не было. Выходя, я наступила на игрушку Эзры, и она громко пискнула. После этого кто-то засмеялся, и голос Мириам сверху спросил:

– Рэйчел, это ты?

Сверху, с лестницы, показался луч света.

– Ты что там делаешь в темноте? – спросила Мириам. – Сейчас я тебе свечу принесу.

Я услышала, как она топочет по лестнице. Потом показались две белеющие в темноте ноги. Мириам была одета в голубенькую хлопчатобумажную пижаму и держала пару чайных свечек в стеклянных баночках. Лифчика на ней не было, и груди вместе с животом ходили вверх-вниз.

– Вот, – сказала она, подавая мне свечи. – Прости, я что-то не так с таймером сделала.

– Спасибо.

– Кровать нормальная? А пижама Аялы?

– Все классно. Очень удобное.

– Ну и хорошо. Я хочу, чтобы ты тут была как дома.

Я поставила свечи на ночной столик – на самом деле это был приставной стол, придвинутый к дивану-кровати. Я села на кровать, но не стала приглашать Мириам сесть рядом. Я нервничала, мне было неловко, но очень заводило, что она так близко и рассупонена, рядом со мной в свете свечи. Она была в белье, я видела трусы через пижаму. И было видно, что они массивные, как бабушкины панталоны, и не могла не думать, как под ними пахнет ее промежность. И влажная ли она. И почувствовала себя виноватой, что об этом подумала.

– Ты уверена, что тебе тут будет не жутко? – спросила она.

– Не уверена.

– Ну, тогда я побуду тут немножко, просто на всякий случай, пока ты не заснешь?

Она села в мягкое кресло напротив дивана.

– Окей, – сказала я, но под одеяло не легла.

Представила себе, как подхожу к этому креслу, лицом к ней, как трусь об нее, как кошка. Как хватаю ее за голову и властно целую, наши зубы стучат друг о друга, и ее великолепный язык у меня во рту. Представила себе, как расстегиваю пижамную куртку и вижу эти потрясающие груди, и присасываюсь к каждой из них.

– А отчего бы тебе не лечь? – спросила она.

– Окей.

Я приподняла простыню и одеяло и заползла под них. Мириам не встала, не попыталась подоткнуть мне одеяло, но я все равно чувствовала, как она меня издали укладывает в постель. Я смотрела, как тихо поднимается и опускается ее грудь при вдохе и выдохе, и светло-синие глаза при свечах блестят как стекло.

И я слышала ее дыхание, будто она пыталась меня убаюкать этим ритмом.

– Тебе удобно? – спросила она.

– Ммм.

– Ну и хорошо.

– Расскажи мне сказку, – попросила я.

– Правда? – Она засмеялась.

Я чуть испугалась, не перестаралась ли. Но мне так было хорошо и если не получается до нее дотронуться, то пусть хоть комната будет полна ее слов.

– Да.

– Окей. Тебе про животных или про растения?

– Про животных.

Чего мне на самом деле хотелось – это запустить себе руку под резинку пояса и там оставить, помочь себе успокоиться, уплыть. Но я боялась, что она увидит выпуклость под одеялом и ее это обеспокоит. И еще я не очень себе доверяла в том, что просто положу руку сверху и не начну тереть. Я была уже мокрая, и мне бы очень хотелось сейчас тихо потереть клитор, легко и быстро. Но я сложила руки, охватив себя за плечи, как Дракула в гробу, только в приятном и мягком. И это тоже было приятно, тепло объятия.

И пососала никотиновую жвачку.

– Жила-была женщина в одной деревне, – начала Мириам. – Примерно наших лет. А деревня была в Лос-Анджелесе, но не в Оранжевом округе или в Долине. В этой деревне росли только пальмы и никаких других деревьев. Одна такая была во всей Южной Калифорнии, никаких деревьев или кустарников, кроме пальм. – Она остановилась: – Извини, к растениям свернула. Сейчас, секунду,