Тайна голубого стакана - Алексей Васильевич Попков

всего раз и то в операционной, когда его лицо до глаз было закрыто марлевой повязкой. Сейчас от ее внимательного взгляда не укрылся мясистый нарост на мочке левого уха профессора.

«Как уродует его эта опухоль, – невольно подумала Горбунова. – Неужели он не решается на пустяковую операцию, чтобы удалить ее? Впрочем, многие большие ученые отличаются странностями…»

Как только Комаров с Надеждой Сергеевной вошли, Новиков отложил в сторону тетрадь и с любопытством взглянул на профессора. За время пребывания в госпитале майору пришлось услышать от больных много удивительных историй про Комарова – действительных и сочиненных.

– А вот чтением вы зря занимаетесь, да еще и лежа! – ворчливо заговорил хирург, увидев на подушке майора раскрытую тетрадь.

– Скучно лежать, профессор, – ответил Новиков. И невольно подумал: «Какой у него неприятный голос!»

– А тем не менее читать я вам категорически запрещаю! – В голосе Комарова почувствовалось легкое раздражение. – Месяца два-три придется еще потерпеть. Особенно вредны для вашего зрения рукописи, да еще написанные вот так мелко и неразборчиво. Это раздражает зрительный нерв… А что это вы читаете?

– О, этой рукописи нет цены!

– Любопытно, что же это такое? – спросил профессор, беря в руки тетрадь.

– Записки одного геолога…

Майору показалось, что глаза Комарова блеснули, но голос его был все так же безразличен, когда он равнодушно положил тетрадь обратно на подушку:

– Вот чего не могу терпеть, так это мемуаров, а чтение документов, не предназначенных для опубликования, считаю чем-то вроде воровства… Расскажите-ка мне, на что вы, батенька, жалуетесь?

– Да особых жалоб у меня нет… Полечили хорошо, и, пожалуй, надолго! Вот только лицо как-то стягивает, особенно когда волнуюсь…

– Посмотрим, посмотрим, – нараспев протянул Комаров. – Встаньте, подойдите поближе, вот так, к свету… Хорошо!

Минут пять профессор вертел и тщательно ощупывал больного, внимательно вглядываясь в его лицо, закрывая ладонью то один, то другой глаз майора. В его руках с тонкими нервными пальцами Новиков ощутил большую физическую силу.

Потом Комаров металлической рукояткой резинового молоточка провел несколько волнообразных линий на широкой груди Новикова и долго смотрел на них. Вторично осмотрел глаза, поочередно загибая веки. И только после этого тоном, по которому нельзя было сделать никакого вывода, пробормотал:

– Так… так… Понятно!..

Наконец, профессор закончил осмотр и повернулся к Горбуновой. Рука его непроизвольно опять потянулась к уху с мясистой мочкой, но он снова задержал ее на полпути и отрывисто, точно обрубая фразы, сказал:

– Никаких осложнений не нахожу! Моего вмешательства не требуется. Продолжайте применять гальванизацию. Можно дополнительно, через день, делать легкий массаж лица, но не слишком этим увлекайтесь. Чаще заставляйте больного делать прогулки и дышать свежим воздухом. Требуйте, чтобы он соблюдал абсолютный покой… Чтение надо прекратить, особенно лежа. Дней через пять заеду специально с тем, чтобы еще раз посмотреть больного. Ну, а пока запишу вам для памяти мои рекомендации…

Комаров присел на табуретку, вынул из портфеля черную, в клеенчатой обложке тетрадь и, положив ее на тумбочку, стал быстро писать.

– А эти записки, – проговорил он, подняв с тумбочки тетрадь, которую до его прихода читал Новиков, – сейчас же убрать с глаз долой!

Открыв тумбочку, Комаров сунул туда тетрадь и захлопнул дверку. Потом он не спеша уложил в маленький чемоданчик свои инструменты, спрятал туда же тетрадь, в которой писал, и поднялся. Улыбнувшись впервые за все время, он пожелал майору скорейшего выздоровления и вышел. Через плотно прикрытую дверь раненые услышали, как Горбунова уговаривала его осмотреть еще одного больного, но профессор категорически отказался: он и так опаздывает на операцию. Впрочем, он твердо обещал зайти через день-два…

Некоторое время больные лежали молча, прислушиваясь к удалявшимся тяжелым шагам профессора. Потом все заговорили почти разом.

– Вот это специалист!.. Видать, мастер своего дела.

– Да, от одного его вида боль как рукой снимает!..

– И что это он отказался поглядеть второго больного? Устал, что ли?

– Эх ты, непонятливый какой! Не слышал: на операцию торопится… Значит, там важнее!

Старший лейтенант Ковров, мускулистый и ширококостный, взмахивая в воздухе руками и подавшись вперед грудью, спрыгнул со своей койки. Стараясь не ступать на больную ногу, он прыжком перевалился на койку Новикова и грузно опустился на нее.

– Легче, ты! – шикнул майор. – Кровать сломаешь, в тебе ведь центнера два, не меньше!..

Ковров не обратил внимания на это шутливое замечание и быстро проговорил:

– Вы не знаете, товарищ майор, это не тот самый Комаров, который срастил перебитый нерв в ноге у полковника Крамарева?

– Кто его знает! Я в первый раз его вижу. Говорил тут кто-то, что именно он оперировал полковника…

– Вот бы мне с ним потолковать! У меня тоже нерв в ноге порван, а хромать всю жизнь желания не имею!

– Не понравился мне этот профессор, – заметил Новиков, – сухой он какой-то…

– Ну, уж это вы напрасно, товарищ майор, – с жаром запротестовал Ковров, – у него только вид такой сердитый, а характер, говорят, добрый, как у ребенка… Устает ведь за день… старик уж!

– Ты лучше сначала обратись к Горбуновой. Вот она действительно чуткий человек! Жизни своей не пожалеет, чтобы только нашего брата спасти.

– Пожалуй, так и сделаю, – согласился Ковров и, снова ловко балансируя руками, перешел на свою койку.

В палату вошла дежурная сестра и пригласила ходячих больных в столовую. Новиков на этот раз отказался обедать в палате. Взяв костыли, он осторожно пошел по коридору.

После обеда, почувствовав ноющую боль в ноге, Новиков вернулся к себе с намерением прилечь.

Палата была пустынна. Все, кто мог двигаться, ушли до мертвого часа в госпитальный парк. На месте находился только Ковров. Увидев майора, он весело подмигнул ему и, высоко подняв письмо, сказал:

– А вам не хочется поплясать, товарищ майор?

– Письмо! Мне? – обрадовался Новиков.

– Да, письмецо это адресовано вам! Почерк на конверте женский… И от конверта духами попахивает!

Новиков шагнул к Коврову и протянул руку:

– Ну, давай, не томи душу!

– Даром не отдам: спляшите или песню спойте!

– А если не буду?

– Письма не получите, – ответил Ковров категорически, но тут же смягчился: – Ладно уж, отдаю! Истосковались, по лицу видно…

Новиков выхватил письмо и сразу же узнал почерк жены. Поставив возле тумбочки костыли, он извлек из конверта два листка бумаги, исписанных мелким почерком, и медленно, чтобы продлить удовольствие, начал читать.

Первые же строки вызвали у Новикова тревогу. Таких писем от Галины он ни разу еще не получал. И чем дальше читал, тем все большее волнение охватывало его. В коридоре слышались голоса, постукивали костыли, в палату один за другим возвращались больные, но майор не замечал ничего и читал,