Билет на скорый - Александр Иванович Кутепов

«Зачем сами плохо живете и меня учите тому же? — тоскливо думает Сергей. — Ведь даже с нашего маленького косогора можно заметить, что не только люди, а сам мир меняется. Почему так получилось, что стоите вы в стороне? Вы не ходите в кино, потому что есть телевизор. Но вы не смотрите телевизор, потому что вам некогда. И ваш дом, от которого вы ждали счастья себе и детям, стал вашей тюрьмой… Зачем так жить? И жизнь ли это?»

— Все твое будет, — повторила Евдокия.

— А если мне не надо?

— Как это не надо? — не понял Терехин. — Не может такого быть, чтоб человеку не надо было. Не бывает такого! Рубль есть — человек второй ищет. В одно окошко дом — ему в два окна подавай. Ему все надо!

— Нет, не все! — упрямится Сергей, досадуя на себя, что не хватает слов высказать свои мысли. — Вот в газетах пишут…

— Пишут! Не знаешь ты людей, Серега, — оборвал его отец. — Не знаешь и не поймешь их. Они хитрые — люди. Себе на уме.

Дельного разговора не получилось. Разозлившись на себя, Сергей ушел и затих в своей комнате. А Терехин еще долго ворчал, попрекая Евдокию…

Едва Терехин навязал в пучки первой редиски из парника, в огород пришла Евдокия, расстроенная неприятным сном. Ей привиделось, что в доме обвалился потолок. Хотела рассказать про это Афанасию, но побоялась, что обзовет дурой или еще как.

— Готово, что ли? — сердито спросила она.

— Готово. Меньше полтины не отдавай, — наказал Терехин и помог донести корзины до ворот. Там Евдокия нацепила их на коромысла и пошла к трамвайной остановке.

— Яблони сам повезу, — сказал ей вслед Терехин и вернулся на огород, где у забора были прикопаны саженцы редкостного сорта — еще одна статья торгового дохода. Саженцев на месте не оказалось. Терехин в растерянности закрутил головой, зачем-то копнул свежую землю и только потом закричал:

— Украли! Воры!

На шум прибежал Сергей.

— Ты не кричи, — сказал он. — Это я взял.

— Как взял? Куда взял?

— А так… Взял и все! — с вызовом ответил сын и усмешливо уставился на растерянного отца.

…В новом квартале, где еще дыбилась буграми земля, молодые строители закладывали свой парк — на память тем, кто жить здесь будет. Гремел оркестр и сказаны были речи о пользе благоустройства и о том, что украшение земли есть украшение самого человека. Сергею понравились эти слова, а еще больше нравилось ему, что рядом та девчонка, которую он приводил на смотрины и которая после тех смотрин долго с ним не разговаривала. Они копали ямы, ставили рядами тополя и березки, и кто-то сказал, что для полной красоты не хватает яблонь в самом центре будущего парка. А Сергей был в таком заразительном настроении, которое может подвести к состоянию, что и последней рубахи не жалко, понадобись она кому…

— Значит, не к себе, а от себя грести начинаешь? — тяжело и медленно заговорил Терехин, когда до него дошел смысл поступка сына. — Значит, отец руки мозоль, а ты — собаке под хвост?

— Да не мог я по-другому? — закричал Сергей. — Пойми ты!

— Не пойму, — ответил Терехин.

Он действительно не понимал и даже не делал попытки постигнуть таинственный мир, в котором все до глупости просто. От желания сию же минуту побить сына его удержала трезвая мысль, что Сергей обязательно даст сдачи. Тогда уж конец.

К вечеру Терехин взвинтил себя тревожными мыслями, что большое начинается с малого, что нынче он яблони унес со двора, завтра еще что потянет… Ему же начало мерещиться, как сын сдирает крышу с дома, ломает стены и волочет куда-то бревна…

«Не допущу! Не позволю!» — настраивал себя Терехин. А тут еще Сергей пришел с работы веселый, в настроении.

— Доволен? — набросился на него Афанасий. — Доволен, подлец, что отцу пакость устроил? Кто за яблони платить будет?

— Опять?

— Кто, спрашиваю, платить станет?

Сергей ничего не ответил, ушел в свою комнату, но тут же вернулся и швырнул под ноги отцу деньги — все свои личные сбережения на выходной костюм.

— Вот твои деньги. Замолчи только…

— Это кому так говоришь? Отцу так говоришь? — тут уж Терехин не стерпел. Сграбастал сына, но тот верткий, выскользнул, в дверь кинулся и пропал. Евдокия, конечное дело, в рев. Ей тоже попало под горячую руку.

…Яблони в сквере прижились. Сперва на тонких ветках стали полнеть и лопаться почки, потом раскрылись маленькие листья. Каждое утро по дороге на работу Сергей заворачивал сюда, поправлял колышки-опоры, подкладывал тряпицы под шпагат, чтобы не терлась нежная кора. Еще не совсем сознавая, он вел этими яблонями спор с отцом и думал, что вот поднимутся они, и отцу станет стыдно за свою постоянную мелочность, жадность. Не может ведь такого быть, чтобы человек не пересилил себя.

Сергей радовался, когда видел, что даже очень торопливые люди замедляют здесь шаг и смотрят на него и на яблони, как будто подбадривают его.

Как-то забрел сюда и Терехин. Вроде бы случайно, но какой тут случай, если обида на сына не заглохла, а застряла в сердце. Уже не из-за денег, которые можно было выручить, продав яблони, а потому, что сын не покорился.

На полосатых скамейках грелись пенсионеры. Терехин подсаживался « одному, к другому, слушал разговор, но тут же поднимался и уходил. «Мне это ни к чему», — думал он и старался убедить себя, что это именно так.

Возникла какая-то неопределенность, и она маяла Терехина, как зубная боль, неослабевающая, сильная. А тут однажды Сергей сказал за ужином:

— Они уже живут… Яблони-то наши… Понимаете — живут!

— А вдруг да завянут? — отозвался Терехин и хитро сузил глаза. — Оно ведь дерево, бестолковое…

Пояснять свою мысль Терехин не стал, но Сергей догадался и предостерег отца:

— Ты смотри, не вздумай чего… Смотри!

— Не учи! — ответил отец.

Поздно вечером Афанасий поднялся с дивана, походил широкими шагами по комнате и начал одеваться.

— Не дело ты затеял! — зашептала Евдокия, но быстро примолкла под строгим взглядом.

Почти бегом скатился Терехин с косогора и скорым шагом направился в сторону парка. В темноте он два раза свалился в колдобинах, ободрал колено. «Мое… Как хочу, так и делаю!» — стучало в голове.

Ровная волна зелени как бы струилась в неярких огнях фонарей. Остановившись у края посадки, Терехин набрал полную грудь воздуха и приступил к первому деревцу. Выдрал из земли и начал ломать гибкий ствол, топтать зеленые ветки тяжелыми сапогами. Он мстил сыну, сожалея лишь об одном, что тот не видит эту месть.

Но